Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Это был Лукич, только майор.
Они ушли вдвоём в землянку, на целый час. Колька остался стоять у Гены, а рядом стоял Фомичёв, который волновался и курил одну за другой.
— Он его не отдаст, — говорил Фомичёв. — Гвоздев-то. Он ничего не отдаёт. Он гвоздя не отдаст, потому и Гвоздев. У него три ЗИСа стоят без запчастей, он и их не отдаёт. Стоят, ржавеют, а он: «Мои. На учёте».
— Три ЗИСа? — спросил Колька.
— Три. Вон, за пекарней. С весны стоят. Один без коробки, у одного кардан, у третьего мотор застучал. Запчастей нет. Майор пишет, пишет, а их не дают. Нету, говорят. Всё на фронт.
Колька посмотрел за пекарню. Там под сеткой стояли три ЗИСа со спущенными колёсами, и в кабинах у них лежали листья.
— Покажи, — сказал Колька.
— Чего показать?
— ЗИСы.
Через час Лукич вышел из землянки один. Лицо у него было ровное, и Колька знал это лицо: так Лукич выглядел, когда ему не хватало чего-то одного, самого главного.
— Ну? — спросил Колька.
Лукич сел на подножку Гены, снял пилотку и вытер лысину.
— Хороший мужик, — сказал Лукич. — Хозяйственный. Всё понимает. Я ему сказал: товарищ майор, у вас ЗИС-5, номер такой-то, по акту из Баладжар. А у нас, говорю, к этому ЗИСу интерес. Он говорит: какой интерес? Я говорю: исторический. Он говорит: история меня не касается, мне хлеб возить. Я говорю: хлеб возить будете. Я, говорю, вам вместо одного три дам.
— Три?
— Три. Вон тех. — Лукич кивнул за пекарню. — Которые без запчастей. У меня запчасти есть. Персидские. Американские. Не на учёте. Прокладки, свечи, подшипники, кардан есть один, с разбитого ЗИСа снял, под Ельней. И коробка есть. С немецкого «Опеля», но Батя переделает.
Колька помолчал.
— Переделаю, — сказал он. — Я уже посмотрел. Кардан станет. Коробку — день. Мотор — день. Стучит там поршневой палец. Это быстро.
— Ну вот, — сказал Лукич. — Я ему так и сказал. Три ЗИСа на ходу, говорю, против одного. Он сидит. Считает. В блокноте. Посчитал. Говорит: выгодно. А я говорю: ещё бы. Он говорит: согласен.
— Так в чём дело?
Лукич помолчал.
— А потом он говорит: и ещё. Мне, говорит, связь нужна. У меня «эмка» сгорела. В августе. Под Ельней. Мне посыльного гонять не на чем. Я, говорит, по лесу пешком бегаю, к пекарням, к складам. Мне б мотоцикл. Дашь мотоцикл — отдам ЗИС. Без мотоцикла не отдам. Без мотоцикла у меня, говорит, ЗИС — единственная машина, на которой я хоть куда-то доеду. А без машины я не начальник, а пешеход.
— А мотоцикла у меня нету, — сказал Лукич и развёл руками. — Мотоцикл — это не ко мне. Мотоцикл — это мотовзвод. А мотовзвод — это Синицын. А Синицын скажет: на каком основании. А основания у меня нету. Одно основание — Батя хочет. И «В» хочет. А это не основание. Это — по-людски.
Колька постоял, потом спросил:
— Сколько у нас «харлеев»?
— Три, — сказал Лукич. — Все на учёте. Каждый. С номером. Я их не могу. Я их, Батя, под Ельней два раза пересчитывал. Каждый по акту. Каждый — Синицын расписался.
Колька молчал. Фомичёв тоже молчал и даже курить перестал.
Сзади, на шоссе, затарахтел мотоцикл. Колька не обернулся, потому что узнал его по звуку: два цилиндра, американский, и гонят так, будто за ними гонятся. «Харлей» вылетел из-за поворота, на скорости свернул в лес, подпрыгнул на корне и встал у Гены как вкопанный.
Равиль.
— Батя! — Равиль соскочил с седла. — Батя, мне Стёпка сказал. Захар нашёлся! Правда⁈ Где⁈
— На посту, — сказал Колька. — У Вали.
— У Вали! — Равиль засмеялся целиком, как раньше, почти как раньше. — У Вали! Она его нашла! Ну конечно она! Кто ещё! — Он посмотрел на Лукича, на его лицо, и перестал смеяться. — А чего такие? Чего случилось?
Лукич коротко рассказал про майора, про три ЗИСа, про мотоцикл. Равиль выслушал и посмотрел на свой «харлей».
«Харлей» был зелёный, американский, ещё новый, ну, почти новый. Колька помнил, как Равиль его принимал: как ходил вокруг, как трогал бак сначала одним пальцем, потом всей ладонью и как сказал: «Генке бы такой».
Равиль подошёл к мотоциклу и положил руку на бак.
— Бери, — сказал он.
— Равиль, — сказал Колька. — Это ж твой.
— Мой, — согласился Равиль. — Был мой. Теперь майоров.
— Он на учёте, — сказал Лукич. — Синицын…
— Синицыну я сам скажу, — сказал Равиль. — Скажу: утопил. В Днепре. Под Дорогобужем. Он поверит. Он всегда верит. — Равиль посмотрел на Лукича. — Ты ж сам так говоришь.
Лукич открыл было рот, но тут же его закрыл.
— Равиль, — сказал Колька, глядя на него. — Ты подумай.
— Я подумал, Батя, — сказал Равиль.
Он стоял у мотоцикла, держа руку на баке, и смотрел не на Кольку, а на шоссе, туда, где был пост и где стоял Захар.
— Генка бы отдал, — сказал Равиль.
Сказал он это тихо и ровно, без слёз, второй раз за месяц.
— Он Захара любил. Он рядом с ним гонял. По степи. Всю весну. И лето, сколько ему было. Справа. Всегда справа, у кабины. Ты ж помнишь, Батя. Он говорил: Захар — это как броня. За ним спокойно. Он у Захара на подножке ехал, когда мотоцикл сломался. Он бы отдал. Не думая. Он бы ещё и обиделся, что я думаю.
Колька помнил. Помнил рыжего, вихрастого, в веснушках, даже на ушах, справа у кабины, всегда справа: мотоцикл на полном газу, пыль и улыбка во всё лицо.
— Он бы отдал, — согласился Колька.
— Ну вот, — сказал Равиль. — А я чем хуже Генки?
Он снял руку с бака и отошёл на шаг.
— Лукич, — сказал Равиль. — Неси майору. Скажи: от мотовзвода. Подарок. Скажи: бак полный, свечи новые, цепь натянута. Скажи: ездить тихо. Это не для дураков машина.
— Сам скажи, — сказал Лукич.
— Не могу, — сказал Равиль. — Я, Лукич, если пойду, я его не отдам. Я себя знаю.
Лукич долго смотрел на Равиля маленькими голубыми глазами. Потом встал,