Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
— Захара. Сдал. — Голос у неё сел и стал хриплым, как тогда, на Дону. — Я его на льду писала. Последним мелом. Я его глазом сделала. Из дырки. А ты его сдал. Хлебовозу. Саратовскому.
Фомичёв в кабине Гены совсем пропал, только макушка торчала.
— Приказ был, — сказал Колька. — Всем сдавать. Студеры дали. Американские.
— Приказ, — повторила Валя. — А ты не мог. Как Лукич. Не на учёте.
— Не мог.
— Почему?
Колька помолчал.
— Его бы не взяли, — сказал он. — В Персию. Через море. Через горы. Ему б там конец был. В Загросе. Там знаешь какие горы. Он бы не прошёл. Он старый. А тут ему хлеб возить. По ровному. Он бы жил.
— Так ты ему жизнь спасал, — сказала Валя, не сводя с него глаз.
— Спасал.
— Отдал, чтобы жил.
— Чтобы жил.
Валя отвернулась и посмотрела на Захара, на капот, на Стёпкины буквы.
— Дурак, — сказала она опять, тихо, совсем тихо и уже не так.
Колька повернулся к ней. Она стояла совсем близко, маленькая, на голову ниже его, и смотрела на буквы под капотом; глаза у неё были мокрые, губы сжаты.
— Ты как здесь? — спросил Колька.
— Перевелась.
— Сама?
— Сама. Рапорт подала. В мае. — Она не смотрела на него. — Клаву не отпустили. Клава на Дону осталась. А меня отпустили. Я сказала: я смоленская. Мне домой. А они сказали: дом ещё у немцев. А я сказала: значит, ближе к немцам. Они подумали и отпустили.
— Мама?
— Не знаю. — Валя помолчала. — С сорок первого не знаю. И про Петьку не знаю. Ему четырнадцать теперь. Если живой. — Она кивнула на запад, на шоссе. — Восемьдесят вёрст. Я каждое утро встаю и смотрю туда. Там дым. Каждый день дым. Я не знаю, что горит.
Колька посмотрел на запад, на шоссе, на серый далёкий дым над лесом. Андрей знал, что там горит, и знал, когда перестанет. Знал даже число.
— Двадцать пятого, — сказал Колька.
— Чего двадцать пятого? — Валя повернулась к нему.
— Смоленск. Двадцать пятого возьмут. Через десять дней.
— Знаешь, что ли? — спросила Валя, глядя на него в упор.
— Знаю.
— Врёшь.
— Не вру.
Она долго смотрела на него, и Колька видел, как у неё в глазах что-то борется, злое и мокрое, хромое и упрямое, будто она хочет ударить его флажком и никак не может решить, по какому плечу.
— Ты и на переправе знал, — сказала Валя. — Про флажок. И про Москву знал. И про Дон. Ты всё знаешь, Бирюков. Только про себя не знаешь.
— Про себя не знаю, — согласился Колька.
— Ну и дурак, — сказала Валя.
И уткнулась лбом ему в гимнастёрку, в грудь, просто так, посреди поста, у будки, на глазах у очереди, у Фомичёва и у Захара с поднятым капотом.
Колька стоял и держал её. Руки у него опять были в солидоле от крестовины, так что держал он её локтями. Сзади, в очереди, кто-то засигналил, за ним второй, потом кто-то свистнул, но Валя не отрывалась.
— Сухарь цел? — спросила она в гимнастёрку.
Колька полез в нагрудный карман, но не в правый, где лежали письма, листы Бельского, гармошка и её записка, а в левый. Там всегда лежало только одно: сухарь, чёрный и каменный, с обкрошенным углом, который он носил уже два года.
— Цел.
— Ну и держи, — сказала Валя.
Она отступила, быстро вытерла глаза рукавом и выдернула флажки из-под мышки.
— Мне работать, — сказала она. — Вон, гудят. — Она посмотрела на Захара. — А он стоит. До выяснения.
— До какого выяснения?
— Пока не выяснишь, — сказала Валя. — Твой он или хлебовоза. — Она кивнула на Гену, на макушку Фомичёва. — Мне всё равно, как выяснишь. Хоть как. Но я его хлебовозу не отдам. Он у него без надписи ездил. Полгода. Это не по-людски.
И пошла к шлагбауму: шаг, шаг с придержкой. Там она подняла жёлтый флажок выше головы, и очередь тронулась.
Колька постоял у Захара, потом залез в кабину и сел за руль. Руль был большой, тяжёлый, свой. Колька посидел. Сиденье просело, потому что Фомичёв был тяжелее Кольки, и в кабине пахло хлебом и чужой махоркой.
Колька включил зажигание и нажал стартер. Захар кашлянул раз, схватил со второго и загрохотал всеми шестью цилиндрами, басом, низко и тяжело.
Колька слушал. Третий клапан чуть-чуть подстукивал, зажигание было раннее, а карбюратор богатый: из трубы шёл чёрный дым.
Колька вылез, подошёл к Гене и постучал в стекло. Фомичёв поднялся с пола.
— Фомичёв, — сказал Колька. — Ты чего с ним сделал?
— Я? — Фомичёв обиделся сразу, всем лицом. — Я его кормил! Я его маслом поил! Я его каждый день! Он у меня хлебом пах!
— У него клапан стучит.
— Какой клапан?
— Третий.
Фомичёв посмотрел на Кольку и смотрел долго.
— Ты по звуку? — спросил он. — Вот отсюда? Через мотор?
— По звуку.
— Ох, — сказал Фомичёв, помолчав. — Ох, сержант. Чую я. Не мой это ЗИС. Ох, не мой.
Выяснять пошёл Лукич. Колька хотел сам, но Лукич не пустил.
— Ты, Батя, машины понимаешь, — сказал он. — А я понимаю начальство. Начальство, оно как машина. Только не по звуку слушать надо. По глазам. И по животу.
— По животу?
— У тылового начальства, — объяснил Лукич, — всё в живот уходит. Что боится, что хочет, что болит. Я по животу сразу вижу. Ты не ходи. Ты стой у Захара и молчи. Ты, когда не молчишь, говоришь правду. А правда в этом деле — лишнее.
Автобат стоял в лесу за шоссе, вёрстах в трёх от Валиного поста: землянки, палатки, машины под сетями и полевая пекарня, печи на колёсах, которые дымили так, что хлебом пахло на весь лес.
Начальником автобата был майор Гвоздев.
Колька видел его издали: Лукич велел стоять у Гены и молчать, и Колька стоял и молчал. Майор был невысокий, плотный, лысоватый, с животом, ходил быстро, говорил быстро и всё время что-то считал в блокноте. Колька посмотрел на него и понял, почему Лукич пошёл