Беспощадный Целитель. Том 9 - Константин Александрович Зайцев
Нож Вейл вернул мне в тот же вечер на минус четвёртом, молча, вместе с пропуском. Я проверил его дважды, пальцами и Зрением, искал метку, некронить, хоть какой-нибудь волосок чужой энергии. Клинок был чистым. Вейлу не требовалось метить мой нож, чтобы знать, где я нахожусь, и от этой мысли спалось ничуть не лучше.
* * *
Дважды за эти дни меня забирали вниз.
В воскресенье и во вторник, после отбоя, у дверей корпуса меня ждал Гарет с тем же лицом человека, которому поручили выгулять чужую собаку. Лифт, минус четвёртый, тяжёлая дверь, кабинет. Стена за спиной ректора оставалась стеной, и я, признаться, немного расстроился: после тех двух тварей ядро помнило вкус и просило ещё.
Вместо этого Вейл посадил меня на жёсткий стул посреди комнаты, напротив мёртвого дворецкого, и сказал:
— Поговори с ним.
И ушёл к своим бумагам.
Дворецкий стоял прямо, сложив руки за спиной, и смотрел на меня той ровной тенью, которая была у него вместо глаз. Безупречный воротничок, безупречные манжеты, за которыми ничего не было. Дух B-ранга, плотный и старый, и держала его не формула на стене, а узел на крови хозяина. Работа самого Вейла, причём хорошая: узел сидел так глубоко, что дворецкий уже не помнил, кем был до него.
Задачу я понял сразу, и она мне не понравилась. Чужого привязанного духа нельзя допрашивать, ломать и тем более кормиться с него: хозяйский узел почует вторжение и ударит по тому, кто полез, а заодно и по самому духу. В разделе о призраках, который я разбирал ещё когда маскировался под простого имперского лекаря, это называлось правом гостя. Гость ничего не берёт. Гость садится, называет себя и ждёт, пока хозяйский слуга сам предложит ему чаю. Если предложит.
Трудность была не в знании. Чёрное солнце умело обращаться с мёртвой энергией одним-единственным способом: схватить и сожрать. Стоило мне потянуться к дворецкому астралом, как ядро рванулось следом, ощетинилось шипами и попыталось присосаться к нему, как пиявка. Узел Вейла отозвался холодом у меня под ключицей. Я осадил ядро, свернул астрал в тонкую нить, назвался и стал ждать.
Ждать пришлось часа два. Всё это время я держал ядро за горло, а оно дёргалось и скулило, как пёс, которого не пускают к миске. Где-то на исходе первого часа до меня дошло, чему на самом деле учит меня Вейл. Мёртвое ядро не умеет принимать, оно умеет только рвать, и большая часть вырванного уходит в никуда. Возможно именно в этом и причина, что несмотря на то что ядро регенерировало энергию, но все равно так мало.
На третьем часу дворецкий отдал первую струйку, тонкую, как пар над чашкой. Ядро дёрнулось, я его удержал, и струйка вошла в каналы целиком, без потерь. Камни пола у меня под ногами ответили едва заметным теплом.
Я скосил глаза вниз. Под ножками стула, в стыках плит, шли тонкие линии, затёртые подошвами почти до невидимости, и в одном месте линия складывалась в интересный знак. Мне была неизвестна стилистика начертания, но я чувствовал его суть. Подобные знаки в прошлой жизни использовались в лечебных покоях при храмах Великого Неба. Там его ставили у ложа тяжелобольных, чтобы всё, что умирает в комнате, уходило в того, кто должен жить.
— Ученик, — сказал Вейл, не поднимая головы от бумаг. — Ты разговариваешь с полом. Это очень не вежливо.
Молча кивнув, я вернул глаза к дворецкому.
За первый вечер набралось три процента. Медитацией в общежитии я получал за ночь едва ли половину. Ни лекций, ни книг, ни формул: всего лишь стул, вежливый мертвец и ядро, которое предстояло отучать от жадности.
Во вторник я назвался с порога, и ядро дёргалось уже меньше. Через час дворецкий медленно повернул ко мне голову, как поворачивают её к гостю, которого признали, и струйка стала толще. Вейл, не поднимая взгляда, сказал «уже лучше» и отпустил меня спать. За вечер вышло четыре процента.
Мне определённо достался очень своеобразный наставник. Двести лет назад я учил так же: молча сажал ученика перед задачей и ждал, пока до него дойдёт. Ученики меня за это ненавидели. Теперь я их понимал. А комната на минус четвёртом всё больше напоминала мне палату для очень дорогого пациента, которого кто-то очень терпеливо выхаживает. Только проверить это без присмотра мне по-прежнему никто бы не позволил.
* * *
На десятое утро Кайра закрыла дверь процедурной на ключ.
— Руки, — сказала она.
Я протянул руки. Она взяла меня за оба запястья, подержала пальцы на пульсе, потом положила ладонь мне на грудину и пустила внутрь тонкую прохладную нить. Нить прошла по главному каналу правой руки, по обходному руслу в левой, задержалась у ядра и вернулась обратно.
— Каналы чистые, — сказала Кайра. — Притом куда чище, чем неделю назад.
— Вы разочарованы, старшая?
— Скорее испытываю профессиональный интерес. Я, ведь записываю все, Алекс. Все что связано с тобой. — Она открыла серую тетрадь и прочла вслух, без выражения, как зачитывают анамнез на обходе: — Два неочищенных ядра D-ранга. Ни судорог, ни жара, ни крови из носа. Наутро явился на практику вовремя, вымыл три процедурные.
— Четыре.
— Три. Четвёртая была убрана плохо и ее за тобой прибирали повторно. — Кайра закрыла тетрадь. — Я хотела посмотреть, что с тобой будет и откровенно говоря удивлена.
— Потому что, ничего не было.
— Вот именно, Доу. И это странно, а я лекарь и любые странности в лечебном процессе для меня как сладкая конфета для маленького ребенка. Так что ты для меня выглядишь как десерт.
— Когда это говорит такая красивая женщина, да еще и мой непосредственный наставник, это звучит очень двусмысленно. — Ответом мне была улыбка.
— Предпочитаю парней постарше, если бы не этот недостаток, то я бы сказала, что ты в моем вкусе. — Внутри я расхохотался, от такого ответа. Клянусь могилами предков, девочка с не просто постарше, я древнее чем твои прадеды.
Она убрала тетрадь в ящик и повернула ключ. Я решил, что продолжения не будет, и ошибся только наполовину: Кайра подошла к