Беспощадный Целитель. Том 9 - Константин Александрович Зайцев
— Начнем наш экзамен. Тридцать вопросов. Правильные ответы на двадцать пять из них твой проходной балл. Садись.
Я сел и подумал, что Кайра очень добрый наставник. Лично у меня ученик не прошел бы даже за одну ошибку, а тут такая роскошь как целых пять. Она ставила передо мной флаконы, ампулы и коробки в ряд, этикетками ко мне, и даже не смотрела на полки. Её руки знали, где что стоит, так же хорошо, как мои знают, где у человека сонная артерия.
— Первый.
Синяя крышка, перламутровый отлив, название в одиннадцать слогов.
— Кровоостанавливающее системного действия, — сказал я. — Не наружное. Вводится при внутреннем кровотечении, когда до источника не добраться. Одарённым ниже D при истощении ядра нельзя: загустеет вся кровь, а не только там, где нужно.
Кайра убрала флакон и поставила следующий.
Второй, третий, четвёртый. На пятом я споткнулся о дозировку, перепутал миллиграммы на килограмм веса с миллиграммами на приём, и она молча сдвинула ампулу чуть влево. Ошибка. Шестой, седьмой, восьмой. На двенадцатом я вспомнил, как она в первый раз ткнула пальцем в банку с красной полосой и сказала, что с этим пациент спокойно поговорил бы со мной минут сорок, и ответил раньше, чем Кайра договорила вопрос.
На девятнадцатом я ошибся во второй раз: назвал противопоказание соседнего препарата. На двадцать третьем — в третий, и это было обидно, потому что именно эту страницу я перечитывал позавчера в три часа ночи под храп Тео.
Кайра двигала флаконы, задавала вопросы и ни разу не изменилась в лице. Я смотрел на её руки, она на мои губы, и оба мы делали вид, что это обычный экзамен для обычного ассистента.
Тридцатым оказался пузырёк с горьким корнем. Я узнал его по запаху ещё до того, как он коснулся стола, а Кайра поняла это по моему лицу.
— Не нюхай, — сказала она.
— Привычка. — Я назвал препарат, показания, дозировку для взрослого, для ребёнка и для одарённого после перерасхода. Подумал и добавил: — В горах из этого корня варят сонное питьё. Раза в четыре слабее и без примесей. Если под рукой больше ничего нет, сойдёт.
Кайра долго смотрела на меня. Потом убрала пузырёк, закрыла шкаф и села напротив.
— Двадцать семь.
Ни похвалы, ни удивления, одна цифра. Гордиться было особо нечем: двадцать семь из тридцати для человека, который двести лет лечил людей, результат так себе. Но в груди всё равно потеплело. Так, наверное, чувствует себя старый мастер, когда берёт в руки чужой инструмент, а тот ложится в ладонь, будто всегда там лежал.
— Шкаф твой, — сказала Кайра. — Под моим присмотром. Ты выдаёшь, я подписываю, ты записываешь в журнал. Ошибёшься хоть раз, вернёшься к суднам.
— Не ошибусь.
— Все так говорят, но в тебе я почти уверена.
Она выдвинула ящик, достала бланк и положила на стол, но за ручку браться не спешила.
Я знал этот бланк. Справка о годности к нагрузкам. Без неё меня не пустили бы ни в тренировочный зал, ни на выезд за стены, ни туда, куда собирался отвезти меня Вейл. Кайра это тоже знала. И знала, кто ждёт эту справку.
— Кость держит, — сказала она наконец, глядя на бланк. — Шов схватился. Мышцы в норме, с учётом того, что ты с ними делаешь. — Она взяла ручку. — Если я тебе сейчас не подпишу, я совру. А врать в этом документе я не стану ни ради тебя, ни против тебя.
Подпись легла быстро, с нажимом на последней букве. Номер лицензии, дата. Кайра развернула бланк ко мне, но ладонь с него не убрала.
— Я подписываю, что твоя кость выдержит нагрузку, Доу. Ничего больше. За всё остальное, что в тебе есть, я не отвечаю.
— Я понимаю, старшая.
— Нет. — Она убрала руку. — Пока не понимаешь, что с тобой будет творить ректор.
* * *
Машина ждала у служебных ворот в пять утра. Длинная, тёмная, без гербов, с номером, который никто не запомнил бы и с третьего раза. Мотор работал так тихо, что я сначала решил, будто он заглушен.
Вейл сидел сзади. Вместо пиджака на нём была тёмная полевая куртка, на руках перчатки без пальцев, на поясе фляга. Меч в боевой подвеске лежал рядом на сиденье, как лежит у ног хозяина старая собака. Ректор кивнул мне на место напротив.
За рулём сидел ещё один человек. Сначала я увидел затылок, коротко стриженный, рыжеватый, с широким белым шрамом, который уходил за ухо. Потом руки на руле, сухие и жилистые, все в мелких белых отметинах, похожих на веснушки. Я пригляделся и понял, что это следы укусов, старых и свежих, десятки, а может, и сотни.
— Это Крейн, — сказал Вейл, когда машина тронулась. — Тобиас Крейн. Вы знакомы, хотя ни разу не виделись.
Водитель глянул на меня в зеркало заднего вида. Глаза у него были светлые, водянистые и совершенно спокойные. Так пастух смотрит на отару, отмечая, кто хромает, кто отстаёт, а кто кусается.
— На турнире, — продолжил Вейл, — на вашу четвёртую точку шли волны. Ты, наверное, помнишь.
Ещё бы я не помнил. Тварей, которые шли на нашу точку волна за волной и выбирали именно нас, будто их гнали кнутом. Своих, которые держали эту точку на последнем издыхании.
— Их гнал Крейн, — буднично сказал Вейл. — По моему приказу. Я тебе об этом говорил.
Говорил, на плоскогорье, когда ставил ультиматум: «Я дал вам задачу на выживание и вложил в неё способ решения». Тогда я не знал, что у способа решения есть рыжий затылок и руки в укусах.
В татуировке Тень приоткрыл один глаз и втянул воздух. По узам пришёл образ: огромная рука над норой, запах шерсти, крови, сена и страха многих зверей сразу. Хищник, который пахнет всеми хищниками, каких когда-либо держал в руках.
«Хозяин. Этот — плохой».
Знаю, крыс.
— Повелители зверей не любят, когда на них слишком пристально смотрят, — сказал Крейн. Голос у него был тихий и мягкий, почти шёпот, так говорят с пугливой лошадью, чтобы не понесла. — Звери от этого нервничают, а нервные звери кусаются. — Он снова глянул в зеркало. — Твоя крыса нервничает, парень.
Он на секунду замолчал, а потом продолжил, уже обращаясь к