Решётка и клятва - Cinder

— Тобиас, а где старые?

— Сгорели в ту ночь, — сказал он. — Они дубовые были, окованные, вдвоём не сдвинешь. От них петли остались, и те Кезайя в первый приезд пощупал и сказал, что железа нет.

— Железо теперь есть.

— Вот и я о том.

Про то, зачем нам ворота, я в тот день не сказал ни слова, и Тобиас не сказал, и Кларк не спросил, а Хью подошёл вечером и сказал, глядя в костёр, что за последние два месяца это первый раз, когда весь форт понял задачу без объяснений.

Створки мы делали из корабля.

Обшивка с брига шла толщиной в два пальца, дубовая, пропитанная солью и временем до звона, и лучше материала на воротное полотно в этом мире было не найти. Мы набрали из неё два щита в три слоя: два слоя вдоль, один поперёк, и это была моя единственная за всё это время собственная идея, и я ею доволен.

Три слоя крест-накрест — это уже не доска. Доска колется вдоль волокна, и колется легко, и любой человек с топором знает это лучше меня. А у нашего щита волокно шло в трёх направлениях сразу, и разрубить его вдоль было попросту не по чему: каждый удар упирался в слой, который лежал поперёк.

Я объяснил это Кларку, и Кларк выслушал, покивал, а потом взял топор и минут пять честно рубил обрезок, который мы склеили на пробу. Обрезок лохматился, тупил топор и не раскалывался.

— Это где так делают? — спросил он, отдышавшись.

— Нигде, — сказал я. — Там, откуда я, из такого мебель делают.

— Хорошая, наверное, мебель.

Сшивали их дубовыми нагелями, по четыре в каждом пересечении, и нагелей ушло около шестисот штук, и строгали их всем двором три вечера подряд, включая детей, которым за это выдавали по куску хлеба с патокой. Тим настрогал двадцать девять штук, и все двадцать девять забраковал Кларк — не глядя, одним движением, сгрёб и бросил в костёр, — и Тим неделю потом ходил обиженный на всё человечество и на Кларка в особенности.

На третий вечер я сел рядом с ним, взял нож и стал строгать сам, молча. Он посидел, посмотрел и взялся тоже. Нагель должен быть гранёный, а не круглый, и чуть толще гнезда, и заострённый с одного конца: тогда он идёт туго, мнётся и садится намертво. Круглый и гладкий нагель вываливается через год.

Из той нашей партии Кларк забраковал четыре штуки из пятидесяти, и три из четырёх были мои.

Оковку делал Тед.

Он сделал восемь полос на каждую створку, из корабельных болтов, перекованных в шину, и клепал их насквозь, с шайбами, и работал он эти дни так, как работает человек, который двадцать лет знал, что он кузнец, и двадцать лет никому не мог этого доказать.

Петель я решил не делать.

Это было, наверное, самое трудное решение той недели, и я принял его на третий день, стоя перед двумя гнёздами в арке с отвесом в руке. Навесные петли на такую створку — это четыре кованых навеса, каждый в руку длиной, с осью, с проушинами, с подгонкой. Тед бы их сделал. Тед бы их делал три недели.

— А как тогда? — спросил Генри.

— На пяте, — сказал я. — Как в древности.

Я объяснял это, сидя на корточках и рисуя углём на камне, и объяснял, кажется, всем по очереди, и у меня сел голос. Створка не висит на стене. Она стоит. Внизу у неё шип, и этот шип сидит в гнезде, вырубленном в камне, а наверху такой же шип входит в гнездо в притолоке. Створка вращается вокруг собственной оси, вес её уходит вниз, в землю, и стене не надо держать ничего, кроме направления.

— А гнездо в чём вырубим? — спросил Кларк.

Вот тут я и повёл их на берег.

Блоки с каменоломни лежали там, где их выгрузили, — двадцать штук, белые, тёсаные, с выбранной четвертью, и я полторы недели на них смотрел и не мог придумать, куда их деть: на рядовую кладку они были слишком хороши.

— В эти, — сказал я.

Подпятники вырубал Ноа.

Я предложил разметить ему гнездо, и он посмотрел на меня так, что я убрал уголь. Он вырубал их два дня, сидя на корточках, зубилом и киянкой — той самой, из-под земли, которую я отдал ему в первое же утро и про которую так и не рассказал, откуда она. Он с ней освоился за полчаса и больше её из рук не выпускал. Я один раз подошёл посмотреть, как он работает, и простоял над ним, наверное, четверть часа, и это была та же самая четверть часа, что когда-то с узлами: человек делает руками вещь, которую я не умею, и делает её так спокойно, что на это можно смотреть бесконечно.

Каменная пыль садилась ему на плечи, зубило шло короткими ровными укусами, и он ни разу не остановился примериться.

Гнездо он сделал не круглое, а с чуть заметным конусом книзу, и когда я спросил зачем, он сказал:

— Чтоб грязь уходила.

Засов делал Генри.

Я отдал ему его целиком: материал, размер, гнёзда в стене, всё. Сказал только, что засов должен быть такой, чтобы его нельзя было вынуть снаружи ни при каких условиях, и ушёл, и три дня к нему не подходил, и это было почти так же трудно, как в тот раз с угольником.

Он сделал брус из лиственницы, окованный по концам, ходящий в двух гнёздах, вырубленных в толще стены по обе стороны от арки. Левое гнездо было глубокое — брус уходил в него почти наполовину. Правое было мелкое. Вытащить засов, просунув что-нибудь в щель между створками, было нельзя: он этого не позволял геометрией, а не замком.

А сверху он посадил деревянную собачку на своей оси, которая падала сама, когда засов задвигали до конца,