Решётка и клятва - Cinder

Изнутри поднять её можно было одним пальцем.

Снаружи её вообще не было видно.

Я вертел эту собачку минут пять и всё не мог отдать ему брус обратно.

— Плохо? — не выдержал он.

— Генри, — сказал я. — Ты вот эту штуку сам придумал?

— Ну а чего тут придумывать, — сказал он и покраснел до ушей.

Кларк за эти дни выпил один раз.

Он выпил вечером, после того как мы закончили оковку, выпил немного и в одиночку, за кухней, в своей щели, и утром пришёл на работу на час позже обычного и молча взялся за тесло. Я не сказал ни слова, и он тоже, и к обеду всё встало на место.

А вечером он подошёл сам.

— Мастер. Я вам вопрос задам, а вы не отвечайте, если не хотите.

— Задавай.

— У вас срок кончается.

Это был не вопрос, и отвечать было не на что, и я всё равно ответил.

— Кончается.

— И что тогда?

— Не знаю, — сказал я. — Вот честно, Кларк: не знаю.

Он покивал, посмотрел в сторону бочек, потом на ворота, от которых стоял один остов, и сказал:

— Ну, значит, успеем.

Вешали створки в четверг.

Каждая весила как хорошая лодка, и таскали мы их теми же талями с «Малышки», которые боцман выдал в третий раз и в третий раз велел вернуть. Двунога, оттяжки, двенадцать человек, Сали на макушке с его «и — ра-азом». Всё как с фермами, только тяжелее и в четырёх шагах от земли.

Первую створку ставили три часа.

Шип не шёл в гнездо. Он не шёл в него по причине, которую я обязан был предусмотреть и не предусмотрел: створку надо было подать снизу вверх, посадить верхний шип в притолоку, а потом опустить в нижнее гнездо, и для этого её требовалось приподнять на три пальца выше, чем позволяла двунога.

Створка висела на талях в двух пальцах от гнезда, двенадцать человек держали, четверо ловили её баграми от разворота, и она при каждом дыхании ветра тихо поворачивалась вокруг своей верёвки, и с этим надо было что-то делать быстро: долго её держать было нельзя.

Ноги двуноги подняли на два подкладных блока. Створка пошла выше на ладонь и всё равно не села: верхний шип теперь упирался в притолоку, а нижний висел над гнездом.

Подняли ещё раз. Верхний шип вошёл. Нижний встал ровно над гнездом и в гнездо не пошёл: гнездо было с конусом, а шип я обточил на цилиндр.

Вот тут мне стало стыдно по-настоящему. Ноа сделал конус, чтобы уходила грязь, и сказал мне об этом вслух, и я это услышал, покивал и не пересчитал шип.

Кларк не стал ничего говорить. Он подошёл, посмотрел, взял тесло и снял с шипа фаску — четырьмя движениями, на весу, под висящей на верёвках воротиной весом в двадцать пудов, — и створка села.

— Полдела, — сказал Кларк и пошёл пить воду.

Вторая створка встала за сорок минут.

Двор к этому моменту уже знал, что так будет — он видел это с фермами, — и на сороковой минуте кто-то на валу засмеялся и сказал, что Мастер, видно, всё делает по два раза: первый раз, чтобы понять, второй раз, чтобы сделать.

Я хотел ответить что-нибудь остроумное.

— Так я и в прошлой жизни так работал, — сказал я. — Только там за первый раз платили отдельно.

Никто не понял. Пауза вышла неприятная, и Ливси на всякий случай вежливо хмыкнул, и от этого стало хуже. Я решил, что на сегодня с меня хватит, и полез проверять верхний шип.

Створки сошлись в тот же вечер.

Они сошлись по всей высоте, притвор к притвору, с зазором, в который не пролез бы палец, и когда их свели в первый раз, во дворе стало тихо. Я потом думал, отчего так, и вот что понял: до этого вечера форт в любой момент мог в любую сторону открыться. Он был не крепость, а место с оградой. А тут он закрылся.

Засов задвигал Генри.

Я на этом настоял, и настоял громко, при всех, и он шёл к арке с таким лицом, будто его вели к плахе. Брус пошёл в левое гнездо, дошёл до правого, сел — и сверху, сама по себе, с сухим деревянным стуком упала собачка.

Этот звук я потом слышал каждый вечер, до самого конца, и он мне снился, и снится до сих пор: сухой короткий деревянный стук, после которого можно спать.

Двор заорал.

Орали громче, чем на подъёме стропил, и орали дольше, и Марта вынесла к воротам котёл, не дожидаясь, пока её попросят, и Нейт от восточной стены объявил, что при прошлом капитане ворота запирали каждый вечер и что он это прекрасно помнит, и никто не стал с ним спорить.

Я стоял в стороне, у стены, и смотрел.

В углу зрения стояло семь.

Я поймал себя на том, что смотрю не на ворота и не на людей, а на них — на эту цифру, — и что впервые за много дней она меня задела. Не испугала. Задела. Я стоял посреди самого хорошего вечера за два месяца и очень некстати думал, что у меня их осталось семь, и что я так и не выяснил, что будет в конце седьмого, и что спросить об этом абсолютно не у кого.

Потом подошёл Тобиас и встал рядом, и мы какое-то время молчали вдвоём.

— Хорошая работа, Мастер, — сказал он.

— Спасибо.

— Я серьёзно. Я девять лет тут прожил и ни одного вечера не спал за запертыми воротами. Даже при капитане не запирали — лень было, да и не от кого.

— А теперь есть от кого.

— Теперь есть, — согласился Тобиас.

Мы обошли форт вдвоём, уже в темноте, и обошли его весь, по кругу, без всякой