Решётка и клятва - Cinder

Я сел перед этим местом на корточки и просидел, наверное, минут десять.

Я прошёл всю стену с щепкой, шов за швом, от угла до угла, и потратил на это полдня, и вот что получилось.

Выше — держало. Ниже, в двух тёсаных рядах, — держало. Левее и правее, до самых краёв пролома, — держало намертво, и щепка не входила никуда. Испорчен был один кусок: полтора шага по длине, три ряда снизу, и границы у него были ровные.

Один замес. Одно корыто. Кто-то знал, докуда хватит одного корыта, и знал, на какой высоте это будет незаметно дольше всего.

Первая моя мысль была совершенно позорная, и я её тут запишу — вру я в этой тетради уже достаточно.

Я подумал: успею ли я это перебрать до того, как кто-нибудь увидит.

Полтора шага, три ряда, разобрать сверху, вычистить швы, перебрать на свежем растворе — два дня работы вдвоём с Кларком, и никто ничего не узнает, и в форте ничего не случится. Я даже прикинул, куда сложу камень.

Потом я обернулся и увидел, что за мной стоят Марта, Тим и человек шесть, которые шли мимо, и что Тим держит в горсти свой серый песок и никуда его девать не собирается.

Пришёл Кларк, потрогал, понюхал труху и растёр её на ладони.

— Солью, — сказал он.

— Уверен?

— Мастер, я на солёной воде раствор один раз в жизни делал, по молодости и по глупости, и мне за это стыдно по сей день. Вот ровно так оно и выглядит.

Двор узнал об этом через четверть часа, и дальше всё покатилось само.

Вот это я, если честно, не сумел бы описать, если бы не видел своими глазами. Двести пять человек, которые накануне вечером пели у запертых ворот, за пятнадцать минут превратились в двести пять человек, которые смотрят друг на друга.

Никто не кричал. Никто никого не обвинял вслух, и — это я тоже отметил — никто не пришёл ко мне спросить, что делать.

Просто работа встала. Она не остановилась приказом и не была брошена: люди доделывали то, что держали в руках, ставили инструмент и шли к своим. Через полчаса двор разбился на маленькие кучки по трое и по четверо, и я ходил между ними и видел, как разговор обрывается, когда я подхожу, и начинается снова за спиной.

Это было ровно то самое, что стояло в форте после погреба, когда я нашёл засов. Только тогда я стоял сбоку и смотрел, а теперь я стоял в середине, и все ждали, что я сейчас что-нибудь сделаю.

И я сделал ровно то, чего делать было нельзя.

Я стал искать.

Морскую воду в форте носили. Её носили каждый день, и носили её для кухни — на мытьё посуды, на полы, на стирку, — и с того дня, как встала каменная плита, пресной воды хватало на всё, но привычка осталась, и таскать солёную из бухты было ближе, чем идти к корыту.

Носили её двое. Второй в тот день был на юге, за лесом.

Первым был Мэтт.

Тот самый парень, которому на юге лесина распорола ногу и которому потом плеснуло известью на предплечье. Лет ему было девятнадцать. Он был из местных, у него в форте жила мать, он ходил за водой, таскал камень и ни разу за всё время не сказал мне ни одного слова по собственной воле.

Я подозвал его при всех.

Я даже не осознал этого — я просто стоял у испорченной кладки, и вокруг стояло человек сорок, и я позвал его оттуда, где он стоял, и он подошёл через весь двор, и все смотрели, как он идёт.

— Мэтт. Ты носишь воду из бухты.

— Ношу.

— Сколько раз в день?

— Как Марта скажет. Восемь, десять.

— А позавчера сколько?

Он молчал. Он молчал не потому, что врал, а потому, что не помнил, и я это понимал, и я всё равно спросил ещё раз.

— Позавчера сколько?

— Не считал, — сказал он.

— А куда носил?

— На кухню.

— Всё?

— Всё, — сказал он, и вот тут голос у него дрогнул, и сорок человек это услышали.

— Слушай меня, — сказал я. — Я не обвиняю. Я выясняю.

Эту фразу я потом вспоминал чаще остальных, и каждый раз она мне нравилась всё меньше. Человек, который выясняет, не зовёт через весь двор. Человек, который выясняет, отводит в сторону.

Дальше я говорил ещё минуты три.

Я до сих пор помню каждое своё слово, и слова эти были разумные, спокойные и совершенно правильные с точки зрения человека, выясняющего обстоятельства.

Я спрашивал, в какое время он ходит с вёдрами и меняется ли это время. Я спрашивал, где он их ставит, пока Марта разбирается с котлом. Я спрашивал, ставил ли он их когда-нибудь у корыт с раствором, и он сказал, что ставил, и это была чистая правда: корыта стояли у самой кухни, а тенёк у нас был только там. Я спрашивал, не просил ли его кто-нибудь принести лишнее ведро. Я спрашивал, не отходил ли он от вёдер.

Я ни разу не повысил голос. Я ни разу не сказал слова «ты» в том смысле, в каком его говорят, обвиняя. Я вообще вёл себя безупречно, и именно поэтому это длилось три минуты, а не тридцать секунд.

А он стоял передо мной с обожжённой рукой и белел.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Мастер, я, может, и поставил. Я, может, туда и вылил. Я не помню.

— Ты вылил морскую воду в корыто с раствором?

— Не знаю, — сказал он. — Наверное.

Двор выдохнул.