Погрешность. Том 3 - Гарри Санн

Рубим. Радим первым, потом Горан, потом я. Своим топором Радим перерубает берёзку в пять-шесть ударов, Горан в четыре, потому что бьёт тяжелее. Мой топор, тот, что из ниши лесопилки, проходит такой ствол с одного удара, и после третьей берёзки Радим перестаёт рубить и смотрит, как рублю я.

— Это что ж за топор у тебя такой? — спрашивает он.

— Хороший, — говорю. — Давно нашёл.

Он больше не спрашивает, но до вечера то и дело косится на топор у меня в руке. Камень находим, когда прорубаемся шагов на тридцать. Вторым зрением я вижу его раньше, чем глазами: провал фона справа от колеи, мелкий, едва заметный. Он стоит в двух шагах от дороги, весь в мху, и молодые берёзки обступили его так плотно, что одна выросла прямо у бока и согнулась, обходя корпус.

Я впервые вижу своими глазами, что получается, когда камень не чистят. Одну весну его пропустили, одну, и за лето лес перерезал дорогу. Не за годы, как я думал, а за одно лето.

«Модуль защиты от М-волн, линейный. Эффективность: 11%. Отдача: к узловому центру. Баланс узлового центра: отток».

Линейный. На нашем тракте я такого слова в карточках не видел. Камни у деревень стоят кругами, в контурах, а этот стоит в цепочке вдоль дороги, и система числит его не за деревней, а за линией. Отдача у него идёт к узловому центру, к той самой больной подстанции, что тянет из Глухой Воды. Значит, вот она, связь: по дорожке и по тракту идёт не только колея, но и цепочка камней, и по ней, через землю, из камня в камень, ток уходит к подстанции. Сеть идёт по линиям, вдоль дорог, как провода вдоль железной дороги, и расстояние для неё ничего не значит.

Если почистить этот камень, отдача вырастет. Только отдаёт он не деревне, а подстанции в аварии, которая проест всё на себя. А не почистить, и через зиму от дорожки не останется ничего, и Рудня останется одна в лесу.

Чистим. Мы со Жданом уходим в Зону, рубим корни у пятки, моем оптику. Снаружи Горан с Радимом обдирают мох и рубят берёзки вокруг. Когда я выхожу, Горан стоит перед камнем и смотрит на него, не отрываясь. Камень ещё мокрый, и под мхом, содранным до корпуса, проступает чернота, глубокая, глянцевая, будто камень стал тяжелее.

— Ого, — говорит Горан. — Как он посветлел-то у тебя. Мы сколько у себя ни обдирали, такого не бывало. Это ж ты его изнутри так?

— Изнутри, — говорю.

Горан качает головой и трогает камень ладонью, как трогал плитку весной, когда она первый раз вышла из машины.

* * *

Таких мест на дорожке ещё три. Каждый раз одно и то же: колея уходит под молодняк, мы рубим, ищем камень, чистим и едем дальше. Ночуем у камней, у тех, что уже почистили. Каждый раз я выхожу из Зоны с тяжёлым затылком, и ужинаем мы, когда уже темно.

Трава для лошади есть везде: под таким фоном она тянется выше колена, сочная, тёмная, и лошадь к вечеру отъедается лучше, чем днём тянет. Нам хуже. Стешин хлеб кончился ещё на тракте, Завидова солонина на второй день дорожки. Радим ставит силки у каждой ночёвки и дважды снимает по зайцу, один раз тетерева. Горан варит их в котелке без соли: соль у нас есть, но она чужая, Стешина, и никто к ней не прикасается.

Фон растёт с каждым днём. На тракте он был таким же, как дома, а на дорожке на второй день система показывает одиннадцать, на третий четырнадцать, и даже в просвете у очищенного камня он не опускается ниже девяти. На нас это действует по-разному.

Ждан держится. На первой ночёвке на дорожке он даже шутит, когда лошадь, задрав хвост, обдаёт Радима, рубящего берёзку у неё за кормой. К третьему дню он молчит больше, чем говорит, но в телегу не просится, идёт рядом и оттаскивает срубленные ветки с колеи, не дожидаясь, пока попросят.

Радиму тяжелее. На второй день он бледнеет к полудню и до вечера не возвращает себе цвета. На третий у него с утра идёт носом кровь, и он вытирает её рукавом, а потом, когда рукав промокает, сорванным лопухом. Горан предлагает ему сесть в телегу. Радим отказывается. Топор он не отдаёт, рубит, как рубил, только останавливается после каждой берёзки и стоит, опершись на топорище, пока не переведёт дух.

Вечером у огня он сидит, обхватив колени, и смотрит в темноту за кругом света.

— Давит, — говорит он вдруг, ни к кому не обращаясь. — Бажен говорил, что лес давит. Я думал, это так говорится.

— Не так, — отвечает Горан. — Давит.

Радим кивает и больше ничего не говорит. Но утром встаёт раньше всех и уходит снимать силки. Горан молчит больше, чем обычно. По вечерам, когда мы ложимся, я вижу, как он сидит у огня и считает на пальцах, загибая их по одному и снова разгибая. Дни туда, дни обратно, дни дома без завода.

* * *

На восьмой день дорожка выходит из леса. Лес не кончается сразу, а редеет, и в просвете между стволами появляется камень, у самой дороги. Камень деревни, внешний круг. Его чистили, но наспех: мох содран с боков клочьями, понизу его и не трогали, а у подножия торчит пень от срубленной ели, и вокруг пня уже поднялась поросль. Дальше, за следующим поворотом, стоит второй, и этот зарос так же, как на дорожке.

Вторым зрением фон над деревней почти такой же, как в лесу. Он не проседает у околицы, как проседает у нас в Печищах или даже на Глухой Воде, а лежит ровно, густо, и деревня стоит в нём, как в воде. И тишина. Ни собак, ни петухов, ни голосов. Мы въезжаем в Рудню, и единственный звук, который я слышу первым, это скрип колодезного ворота где-то впереди, медленный, с остановками, как будто тот, кто его крутит, отдыхает после каждого оборота.

* * *

Поле лежит у самой околицы. Оно засеяно, и хлеб на нём стоит, но не такой, как у нас. Стебли стоят через один, редко, и между ними видна сухая, потрескавшаяся земля. Колос мелкий, с мой мизинец, и не гнётся, а торчит прямо вверх. У нас к концу лета