Решётка и клятва - Cinder

Гэс сидит на валу со своим рожком и не спит, но он там сидит, а не ходит, и от вала до корыт с раствором сорок шагов через открытое место, на котором его увидел бы любой.

Марта встаёт затемно и топит. От кухни до корыт три шага, и корыта эти она видит каждый день своей жизни, и никому в форте не пришло бы в голову спросить, что она делает во дворе в четыре утра.

Хью ходит к больным. Он ходит к ним в любое время суток, с фонарём, через весь двор, и я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь поднял голову ему вслед.

Ливси сидит у стены и режет свою палку, и сидит он там до глубокой ночи, и видит всех, кто прошёл мимо, а мимо него проходят все.

И пятый.

Пятый обходит посты.

В форте это называлось «смотритель», и слово это я услышал в первый же месяц и пропустил мимо ушей: дел было по горло. Смотритель обходит караулы, меняет прогоревшие фонари, будит смену, проверяет, не спит ли Гэс. Так заведено тут девять лет, и заведено не мной, и делает это по сей день тот, кто и заводил.

Тобиас.

Я лежал и очень старательно объяснял себе, почему это чушь, и объяснения у меня были хорошие, и я пользовался ими часа полтора.

Тобиас вытащил меня в первый же день из ямы, в которую я лез с чертежом в голове. Тобиас водил меня по форту, называл имена, говорил «двести восемь», когда я ещё не знал никого. Тобиас нашёл мне карту и дал людей, отправил двенадцать человек на юг и привёл их обратно, и сам, первый, без моей подсказки, соврал про птицу приезжим с чужим флагом.

Тобиас сказал мне в первый вечер, что копать надо у северной стены, и был неправ, и не обиделся, когда я не послушал. Тобиас привёл мне трёх женщин, которые свили шестьдесят метров верёвки из растрёпанной парусины, и я так и не узнал, как он их уговорил. Тобиас собрал двенадцать человек у ворот, отобрал у одного топор, завернул третьего за сапогами и увёл их на юг, и привёл обратно всех, и ещё принёс мне оттуда чужое кострище, сложенное по-морскому.

А ещё Тобиас сказал мне у погреба, что засов мог захлопнуться от взрыва.

И ещё он сказал мне перед отплытием на остров: вы его ищете, а он вас тоже.

Я пролежал так до серого света и за всю ночь не придумал ни одной причины, по которой мне можно было бы не проверять.

Утром я не стал никого спрашивать.

Я запомнил, чем кончился прошлый раз, когда я спрашивал, и запомнил надолго. В прошлый раз я взял человека, который не мог мне ответить, и три минуты выяснял у него обстоятельства при сорока свидетелях. Больше я так делать не собирался никогда.

Поэтому я сделал то единственное, что умею делать по-настоящему.

Я поставил опыт.

Бойницы я затеял в тот же день, и затея была настоящая: две в новой кладке, узкие, с раструбом внутрь, и класть их надо было на растворе, и раствор надо было замешать с вечера, чтобы к утру дошёл.

Корыт у нас три.

Я сказал Кларку, что завтра кладём из левого. Я сказал Хью — не по делу, между прочим, пока он смотрел мой бок, — что кладём из среднего. Я сказал Гэсу на валу, что из правого. Марте я не сказал ничего, а Ливси сказал правду: что не скажу ему ничего и почему.

Тобиасу я сказал, что кладём из среднего.

Это была единственная часть, за которую мне стыдно по-настоящему: я дал ему ту же цифру, что и Хью, нарочно, чтобы, если испортят средний, у меня оставалось двое, и я бы себе сказал, что это ещё ничего не значит.

Человек, который ставит опыт и втихую подкручивает его так, чтобы получить нужный ответ, — это не исследователь. Это трус с тетрадью.

Я отдавал себе в этом полный отчёт и всё равно сделал именно так, и до вечера ходил по двору, раздавал работу, смотрел, как Тед кует полосу на бойницу, и чувствовал себя последней сволочью — не оттого, что подозревал человека, а оттого, что заранее готовил себе путь к отступлению.

Сидели мы с Генри.

Я хотел один, и Генри сказал, что один я не пойду, и сказал он это ровно тем тоном, каким я сам говорил ему про крышу, и крыть мне было нечем. Мы забрались на кухню, легли за перевёрнутым столом, откуда видно все три корыта, и лежали там с одиннадцати.

Ночь была ясная и очень длинная.

Я лежал на досках, слушал, как рядом дышит мальчишка, и думал сразу обо всём, о чём человеку в такой момент думать не надо. Что если никто не придёт, это не докажет ровным счётом ничего. Что если придёт не он, это тоже не докажет ничего: корыто могли испортить и позавчера, и не в это время, и вообще как-нибудь иначе. Что весь мой опыт стоит примерно столько же, сколько мои сто сорок восемь вёдер, и что я опять сижу с тетрадью и считаю красиво.

Потом я перестал думать и стал просто смотреть, и вот тогда время пошло медленно и сделалось почти приятным: кухня пахла золой и остывшим железом, в щель между досками тянуло ночным холодом, и над двором стояли звёзды, на которые я тут ни разу толком не посмотрел.

Гэс на валу сменился в полночь.

В половине первого прошла Марта — из барака к себе, и ни к одному корыту не подошла. Часам к двум у стены перестал скрестись нож: Ливси лёг спать.

Тобиас прошёл в три.

Он шёл со стороны ворот, с фонарём, и шёл он так, как ходит человек, который девять лет ходит одной и той же дорогой: не глядя под ноги, не торопясь, останавливаясь там, где привык останавливаться. У арки он потрогал