Решётка и клятва - Cinder

И вот в этом общем выдохе было такое облегчение, что у меня наконец включилась голова — ведь облегчение это было не от того, что нашли виноватого, а от того, что виноватый оказался маленький, свой, глупый и безопасный.

— Мастер.

Бет стояла в трёх шагах, без Тима, и смотрела на меня.

— Он вам сейчас признается в чём угодно, — сказала она. — Вы на него посмотрите. Он вам через минуту скажет, что это он погреб поджёг.

Я посмотрел на Мэтта.

Она была права. Задай я ещё три вопроса — и он бы согласился и с погребом, и мать бы его при этом стояла вон там, у кухни, и слушала.

— Мэтт, — сказал я. — Иди работай.

Он не пошёл. Он стоял и смотрел на меня, и я понял, что он не понял, отпустили его или ещё нет, и мне пришлось сказать это второй раз, и второй раз получилось хуже первого.

Мать его стояла у кухни всё это время.

Я увидел её, только когда он пошёл — она шагнула ему навстречу и остановилась: он прошёл мимо, не подняв головы. Мне про неё никто ничего не говорил, и я не знал ни её имени, ни того, что она вообще его мать, до этой минуты. В моём списке, который я составлял на третий день, они стояли через сорок строчек друг от друга.

Хью нашёл меня через час у горна.

— Руку ему смотрел, — сказал он. — Заживает.

— Хью.

— Я не про руку пришёл. — Он сел на чурбак и стал вытирать пальцы тряпкой, хотя вытирать их было не от чего. — Мастер, я вам скажу один раз и больше повторять не буду. Вы сегодня взяли самого слабого и при всех спросили с него за то, чего он не делал. Не потому, что вы дурной человек. Потому, что вам надо было кому-нибудь это сказать, а из всех двухсот пяти он единственный, кто не мог вам ответить.

— Я знаю.

— Хорошо, что знаете, — сказал Хью и ушёл.

Потом я ушёл на вал и просидел там до темноты.

Считал я там, разумеется, не вёдра.

Я считал, сколько раз за эти два месяца мне говорили одно и то же. Бет говорила: не ищите, кто запер, жить нам тут всем вместе. Тобиас говорил: он никуда не денется. Хью говорил: вы плохо считаете потери. Кезайя — единственный человек, который в этом разбирается по-настоящему, — сказал мне у костра: считай всё, и споткнёшься ты на чужой цифре.

Чужая цифра пришла ко мне сама. Она не пряталась, её не надо было искать, за неё не надо было платить сорока процентами выносливости и лазить в шахту. Она пришла утром пятого дня, села рядом со мной на камень, разложила на коленях три палки и человеческим голосом сказала: у меня не сходится.

А я ответил: значит, ты сбился.

И дальше два дня спокойно клал стену, гордился двадцатью шестью процентами и объяснял людям с камня, какие мы молодцы, а тот, кто вылил в корыто морскую воду, всё это время ходил по двору, работал вместе со всеми и, надо полагать, тоже гордился.

Генри поднялся ко мне на вал, когда уже стемнело.

Он сел рядом, не спросив, и довольно долго молчал, и я был ему за это молчание благодарен больше, чем за всё остальное, что он для меня сделал.

— Мастер.

— Что?

— Я сегодня стоял и смотрел, — сказал он. — Со всеми. Я тоже думал, что это он.

— И что?

— И ничего. Я думал, что это он, потому что вы его спрашивали. — Он поковырял носком сапога камень. — Я вам верю больше, чем себе. Я это сегодня в первый раз заметил, и мне это не понравилось.

Я сидел и думал, что вот этому в обряде никто не учит.

— Генри.

— Ну?

— Если я ещё раз такое сделаю — ты мне скажи. Вслух и при людях.

— Я не могу при людях, — сказал он. — Вы же мастер.

— Я тебя прошу.

Он подумал.

— Ладно, — сказал Генри. — Один раз. А больше не надо.

Ливси я нашёл у стены.

Он сидел там, где сидел всегда, и вырезал на своей третьей палке новые зарубки, и делал это в темноте на ощупь, и получалось у него прекрасно.

Я сел рядом и некоторое время смотрел, как он работает. Нож ходил коротко, палка поворачивалась в пальцах сама, и на ощупь у него выходило ровнее, чем у меня при свете.

— Сто шестьдесят два, — сказал я.

— Сто шестьдесят два, — согласился Ливси, не поднимая головы.

— Я должен был тебя послушать.

Он поскрёб ногтем зарубку, сдул стружку и повернулся ко мне.

— Мастер, вы не мне это говорите.

— А кому?

— Мэтту, — сказал Ливси. — Я-то что. Мне сорок лет никто не верил, я привык, я ещё палку себе вырежу. А парень теперь до старости будет ходить и думать, что он вор. Вы его при сорока человеках спросили, а отпустили при двадцати.

Я сидел и молчал.

— И вот ещё что, — сказал Ливси. — Вы не там смотрите.

— В смысле?

— Я про воду. Вы же слышали: он её на кухню носит. Восемь вёдер, десять. Он и носил. А в корыто её лил кто-то другой, и лил он её не тогда, когда все смотрят, а ночью. Мастер, а кто у нас ночью ходит по двору и никого этим не удивляет?

Я повернулся к нему очень медленно.

— Ливси. Ты это кому-нибудь ещё говорил?

— Нет, — сказал он. — Я же не читаю. Я считаю.