Решётка и клятва - Cinder

Потом он свернул к корытам.

Он поставил фонарь на землю, и это было первое, что он сделал неправильно: человек, который просто идёт мимо, фонарь не ставит.

Из-под куртки он достал баклагу.

Баклага была обычная, кожаная, литра на три, и он открыл её, наклонился над средним корытом и стал выливать — медленно, по краю, водя горлышком вдоль, как поливают грядку. Потом он размешал раствор палкой, которую подобрал тут же. Потом он аккуратно положил палку туда, откуда взял, поднял фонарь и пошёл дальше.

Ни разу не оглянулся. Ему незачем было оглядываться. Он был у себя дома.

Генри рядом со мной не дышал.

Я держал его за плечо, и держал, кажется, слишком сильно, и отпустил только тогда, когда фонарь ушёл за угол казармы.

— Мастер, — прошептал он.

— Молчи.

— Это же…

— Генри. Молчи.

Мы вышли через четверть часа и подошли к корыту.

Я опустил в него палец и лизнул. Раствор был солёный.

Взял я его утром.

Я взял его сам, на рассвете, без свидетелей, у колодца, куда он приходил умываться раньше всех, и подошёл к нему со спины, и сказал одно слово.

— Тобиас.

Он выпрямился, вытер лицо и посмотрел на меня, и по его лицу я понял всё за одну секунду.

Он не удивился.

— Средний? — спросил он.

— Средний.

— Ну и дурак я, — сказал Тобиас спокойно. — Вы Хью сказали при мне, и я решил, что вы просто забыли, что я стою рядом.

Мы сели на камни у колодца.

Я потом долго не мог понять, почему я не позвал людей сразу, и сейчас думаю, что причина была позорная и простая: я хотел услышать это от него, пока он ещё может говорить со мной как человек, и пока двор ещё спит и не решает за меня.

— Зачем? — спросил я.

— Вы про воду в корыте или вообще?

— Вообще.

Тобиас помолчал.

— Мастер, вы тут два месяца, — сказал он. — А я девять лет. Вы видели этот форт с водой, с крышей и с воротами. Я его видел до вас.

— Я его видел до себя. Я приехал в яму.

— Вы приехали в яму на два месяца, — сказал он. — А я в ней жил. И до меня в ней жили, и при мне помирали. За девять лет тут умерло восемьдесят с чем-то человек, и ни один не от пушки. Лихорадка, гниль, руки, ноги, роды. Воду носили с ручья за полторы мили, а колодец стоял засыпанный, и никто уже не помнил, что он колодец. Крыша текла, её латали парусиной, и под ней спали шестьдесят человек. Капитан приезжал раз в полгода, привозил муку, забирал людей на дело и оставлял тех, кого не жалко. Я хоронил, Мастер. Я считал. Без палки, в голове, записывать было не на чем и некому.

— И никто не приехал.

— И никто не приехал, — сказал Тобиас. — Девять лет.

— А потом?

— А потом ко мне пришли и сказали, что этого места больше не будет.

Он сказал это ровно, глядя в землю.

— Не «мы его возьмём», не «мы вас перебьём». Сказали: форт закроют. Людей вывезут на Сент-Круа, дадут землю и работу. Губернатору тут нужна бухта, а не развалина с двумя сотнями беглых. И сказали, что если форт сам не встанет на колени, то всё будет иначе и будет кровь.

— И вы им поверили.

— Я хотел поверить, — сказал Тобиас. — Это не одно и то же, и я это знаю лучше вас.

Я сидел и молчал. Дальше начиналось то, ради чего я его и спрашивал.

— Погреб, — сказал я.

— Погреб.

— Вы подожгли.

— Я, — сказал Тобиас.

— А дверь?

Вот тут он в первый раз замолчал надолго.

— Финн там спал, — сказал он наконец. — Он там всегда спал. Он бы проснулся от запаха. Он там за минуту всё затоптал бы и вышел, и наутро весь форт знал бы, что кто-то приходил с фитилём. Я стоял снаружи и думал ровно столько, сколько горит фитиль.

— И задвинули засов.

— И задвинул засов.

Он сказал это без всякого выражения, и я понял, что он проговаривал эту фразу про себя две тысячи раз.

— Их было пятьдесят один, — сказал я.

— Пятьдесят один, — согласился Тобиас. — Мне обещали, что стрелять будут по стене и поверх. Они били по двору. Я стоял у восточной и смотрел, как ложатся ядра, и считал, и на шестнадцатом понял, что меня обманули, и с того места я всё уже видел иначе.

— А сейчас?

— А сейчас у меня выбор такой же, как тогда, — сказал он. — Только теперь я знаю, чем он кончается.

Он поднял голову и посмотрел на новую стену.

— Мастер, я вам не мешал. Я вам два месяца помогал, и помогал честно, и ни одного дня не работал вполсилы. Я думал, что успею до того, как это станет крепостью. А вы, зараза, оказались быстрый.

— Поэтому соль?

— Поэтому соль. Полтора шага в самом низу. Дом продержится. Стена сядет на третьем залпе, и сядет там, где я хотел, и через пролом они войдут без боя, и никого не тронут, и всё кончится, как обещали.

— Ничего не кончится, как обещали, — сказал я. — Вам это уже один раз обещали.

— Я знаю, — сказал Тобиас.

Мы посидели ещё.

— Тобиас. Когда?

Он понял вопрос сразу.

— Вышли, — сказал он. — Им передали сразу, как те двое ушли отсюда. Четыре вымпела и два транспорта. Сюда им идти неделю, если ветер не переменится. Считайте пять дней, Мастер, если он переменится в их пользу.

Я сидел на камне у колодца и очень старался найти в себе ненависть.

Её