Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский
Гостей Жанна водила в баню из дома, через сени, и любой, кто пришёл бы мыться, прошёл бы в двух шагах мимо волчицы. А будка стояла у крыльца, прямо напротив калитки, и лампа над крыльцом светила точно на неё.
— Жанна, — не выпуская Шторма, сказала Олеся. — Минуты три у нас есть, пока она до калитки дойдёт. Куда их?
Жанна посмотрела в окно ещё раз. Тамара была уже у поворота. Потом посмотрела на дверь в сени. Лицо у неё стало твёрдое, такое же, каким оно было, когда она уносила за дом цепь.
— Волчицу ко мне в спальню, — сказала она.
Спорить никто не стал. Максим первым кинулся в сени, я за ним, Олеся сунула мне в руки Шторма, передумала и забрала его обратно.
Волчица лежала на половике у печки, на том же стёганом одеяле, на котором мы перенесли её днём из бани. Когда Максим влетел в сени, она подняла голову и показала ему зубы. Рычать она не стала, просто показала, молча и очень наглядно. Максим остановился так резко, что я врезался ему в спину.
— Доктор, — не оборачиваясь, сказал он. — Давай ты первый.
Я обошёл его и присел у одеяла. Волчица перевела взгляд с Максима на меня и закрыла пасть. Я положил ладонь ей на холку, под ладонью ровно и спокойно стучало Ядро, чуть чаще от испуга, но без перебоев.
«…шум… чужие… ты… держишь…»
— Держу, — сказал я ей. — Сейчас поедем в гости. Ненадолго. Там тепло, лучше, чем тут.
— Ты ей что, рассказываешь? — Максим перешёл на шёпот.
— Рассказываю. Берите за тот край, за ноги. Только медленно, и в глаза ей не смотрите, она этого не любит.
— А куда мне тогда смотреть?
— На одеяло.
Максим взялся за край одеяла и очень старательно на него уставился. Мы подняли волчицу. Она была тяжелее, чем днём, или я просто устал за этот день больше, чем думал. Культя на передней лапе свесилась с одеяла, и волчица сама подтянула её к груди.
Жанна уже стояла в дверях своей спальни и придерживала дверь.
— Правее, — сказала она. — Максим, правее! Ты ей сейчас лапу об косяк обдерёшь. Миша, под ноги смотрите, там порожек. Ещё правее. Стой. Теперь заносите. Да не так, головой вперёд, она ж не покойница.
Мы занесли волчицу головой вперёд. Жаннина спальня была маленькая, с железной кроватью под покрывалом с кистями, комодом и полкой в углу, на которой стоял стакан с засохшими полевыми цветами. На полу лежал вязаный круглый коврик. Жанна показала на него подбородком.
— Сюда кладите. У кровати.
— Мам, на коврик? — Максим оторвал взгляд от одеяла и тут же опустил его обратно. — Это ж бабушкин.
— Бабушке он уже без надобности. Клади, говорю.
Мы положили волчицу на коврик вместе с одеялом. Она повертела головой, обнюхала ножку кровати и легла, вытянув культю. Жанна постояла над ней, глядя сверху вниз. Я догадывался, о чём она думает: этой весной другие волки, может, родня этой, утащили с цепи её Буяна. Жанна ничего не сказала. Она поправила край одеяла носком тапка и вышла.
Во дворе Олеся уже снимала с верёвки простыню. Шторм сидел у неё на плече и смотрел на будку.
— Я её на будку повешу, — когда я вышел на крыльцо, сказала она. — Как будто сушится.
— Ночью? Кто ночью простыню сушит?
— А у кого ещё будка у самого крыльца? Миш, у нас минута. Держи угол.
Я взял угол. Мы накинули простыню на будку, и она повисла до самой земли, закрыв лаз. Из-под неё не донеслось ни звука. Сытый и тёплый Медоед не стал выяснять, кто там занавесил ему окно. Я присел и чуть отогнул край. Из темноты блеснули два глаза.
— Сиди тихо, — попросил я. — Будь другом.
Глаза не мигнули. Я опустил край простыни.
Когда мы ещё стояли у будки, скрипнула калитка. Олеся отдёрнула руку от простыни и поправила на плече Шторма, как будто так и было задумано. Тамара вошла во двор, придерживая таз бедром.
Вблизи она оказалась крупной, румяной женщиной лет пятидесяти пяти, в светлой куртке и вязаной шапке с помпоном. Из таза у неё торчал берёзовый веник, рядом лежали полотенце, мыло в мыльнице и, к моему удивлению, полиэтиленовый пакет с чем-то круглым и завёрнутым в фольгу, а рядом лежал ещё один бумажный свёрток, в отдельном пакете.
— Жанночка! — закричала она с порога. — Я смотрю, дым! Думаю, что такое, середина недели, вечер уже, а у Жанночки баня! Я сразу таз схватила!
Жанна вышла на крыльцо, закрыв за собой дверь в дом.
— Здравствуйте, Тамара.
— Здравствуй, здравствуй! — Тамара поставила таз на скамейку у калитки и с интересом оглядела нас с Олесей. — А это у тебя кто? Отдыхающие? Ой, какие молодые. Здравствуйте!
— Здравствуйте, — хором сказали мы с Олесей.
— Жанночка, — Тамара понизила голос и сделала скорбное лицо. — А повод-то какой? Ты уж скажи. Я, может, не с тем пришла. Не поминки, не дай бог?
Жанна молчала. Я видел, как она думает. Думала Жанна недолго. Её взгляд упал на нас с Олесей, и я понял, что она что-то придумала.
— Сватовство, — сказала Жанна и показала рукой на нас.
Я почувствовал, как Олеся рядом со мной перестала дышать. Шторм у неё на плече тоже замер, и по его усам пробежала синяя искра.
— Ой! — Тамара всплеснула руками. — Ой, Жанночка! Да ты что! Да как же это! — Она развернулась к нам, и лицо у неё засияло. — Ребятки, поздравляю! А свадьба когда? Здесь будете гулять или в городе?
Я открыл рот. В голове у меня было совершенно пусто. Меня в жизни ловили на многом, но ни разу меня не ловили на собственном сватовстве, о котором я узнал чуть позже соседки.
— В субботу, — сказал я. — То есть нет. То есть… мы ещё думаем.
— Мы ещё не решили, где, — сказала Олеся.
Она пришла в себя первой. Олеся вообще всегда приходила в себя первой. Она взяла меня под руку, прижалась плечом и улыбнулась Тамаре такой милой улыбкой, что мне сразу стало ясно, сколько мне это будет стоить.
— Он у меня стеснительный, — сказала Олеся. — Сам ещё не привык.
— Ой, да это все они такие! — Тамара махнула рукой. — Мой покойный тоже на свадьбе стоял, как пень, слова сказать не мог. Ой, как хорошо, Жанночка! А я как раз пирог взяла, с капустой, как знала!
Калитка скрипнула второй раз. Во двор вошёл Георгий Иваныч в брезентовом плаще, с полотенцем на плече и