Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

— Ты в болото полез, — не спрашивая, сказала она. — Один. За капканами своими. Я тебе говорила? Я тебе сто раз говорила!

— Мам…

— Молчи! — Жанна ткнула его пальцем в грудь. — Сорок лет живу у этого болота, сорок лет туда не хожу, а ему, видите, капканы! Сапог где? Сапог где, я спрашиваю?

— В болоте, — признался Максим.

— В болоте! — Жанна всплеснула руками и повернулась ко мне. — Миша, это вы его? Вы его оттуда?

— Мы вдвоём, — поправил я. — С Олесей. И с Пуховиком.

Жанна посмотрела на меня, мокрого по шею, и на Пуховика, который лёг у моих ног прямо в траву. Губы у неё задрожали, но она тут же сжала их и вытерла руки о передник.

— Баню топлю, — сказала она.

* * *

— Вы же до субботы не хотели, — когда Жанна вынесла из дома охапку берёзовых поленьев, я напомнил. — Из-за волчицы.

— Суббота подождёт, — отрезала Жанна. — А вы оба синие. Волчицу в сени переложите, там тепло, я печку с утра топила. Этого, второго, куда хотите. Только быстро.

Она ушла растапливать печь в бане, а мы с Максимом пошли за волчицей. Максим успел переодеться в сухое и натянуть старые валенки, а я так и стоял в мокром, потому что переодеваться перед баней не имело смысла.

Волчица лежала в предбаннике на своём одеяле. Когда в дверь вошёл Максим, она подняла голову и тихо и низко зарычала, не сводя с него глаз. Максим остановился на пороге.

— Это она меня, — буркнул он. — Чует. Я ж с ружьём тогда ходил.

— Ещё бы ей не чуять, — сказал я. — Но она не боится. Если бы боялась, вжалась бы в угол. Подойдите медленно, встаньте с той стороны. Не смотрите ей в глаза.

Я присел рядом с волчицей, положил ладонь ей на шею и через эмпатию толкнул тепло, как делал все эти дни. Рычание стихло. Волчица посмотрела на меня, потом на Максима, и опустила голову на лапы.

«…пахнет железом… он плохой… ты держишь… ладно…»

Мы взялись за углы одеяла, я в головах, Максим в ногах, и подняли её. Волчица не дёргалась, только напряглась всем телом, и, пока мы несли её через двор, я чувствовал, как часто бьётся у неё Ядро. Мы опустили одеяло в сенях у печки, на половик. Я подвинул к ней миску с водой.

С медоедом было иначе.

Когда я вошёл в парилку, он сидел на полке и смотрел на меня с подозрением. Жанна уже растопила печь, в бане стало тепло, а медоед жару не любил и, похоже, это понимал. Я протянул к нему руки, чтобы взять вместе с одеялом, но медоед показал мне зубы.

«…сам… не трогай… сам…»

— Сам так сам, — сказал я и отошёл.

Медоед тяжело спрыгнул, на все четыре лапы, прошёл мимо меня, не оглядываясь, вышел в предбанник и через открытую дверь во двор. Там он остановился, огляделся и потрусил прямо к крыльцу.

У крыльца стояла будка. Большая, на крупную собаку, с ржавой цепью, брошенной у входа. С весны Буяна в ней не было.

Медоед обнюхал цепь, переступил через неё и залез целиком в будку. Повозился там, развернулся и улёгся мордой к выходу. Из темноты на нас поблёскивали его глаза.

Жанна вышла из бани, увидела, куда смотрим мы с Максимом, и посмотрела туда же. Она долго стояла молча, держа в руке кочергу. Максим кашлянул и отвернулся к поленнице. Потом Жанна ушла в дом и через минуту вернулась со старой телогрейкой. Она подошла к будке, медоед заворчал, но Жанна, не обращая внимания, сунула телогрейку внутрь, к нему, и, подняв ржавую цепь, унесла её за дом.

Мы с Максимом ничего не спросили.

В бане я не стал сразу лезть в парилку и не пустил Максима.

— Посидите в предбаннике, — сказал я. — Минут десять. Пусть тело само согреется. Если сейчас сразу в жар, холодная кровь от кожи, пойдёт к сердцу, и вам станет хуже, чем в болоте. Я серьёзно, люди так после спасения умирают, уже на берегу.

— Ты чего, доктор, — Максим смотрел на меня с подозрением. — Ты ж ветеринар.

— Ну да, — признал я. — Но у вас такое же сердце, как у волчицы. Только поменьше. Сидите.

Максим подумал и сел на лавку. Мы сидели рядом, завернувшись в Жаннины полотенца, и смотрели на печку. Через закрытую дверь со двора доносился Олесин голос: она уговаривала Шторма, который выбрался из дома и теперь скрёбся в дверь бани, просясь к теплу.

— Шторм, нельзя. Там мужчины. Мужчины греются. Шторм, я кому сказала?

Шторм поскрёбся ещё и затих. Видимо, его унесли.

— Я ведь их пять ставил, — сказал Максим, глядя на огонь. — С зимы. Один он у меня утащил, ну, медоед этот, в нору. Один ты тогда на тропе нашёл. А три я сегодня пошёл снимать. Два снял нормально, у ручья, а третий на болоте был, на самом краю, на кочке. Я думал, там твёрдо, я же там летом ходил. А оно…

— А оно за лето размокло, — я пожал плечами. — Дожди.

— Я туда теперь только зимой, по льду, — Максим кивнул. — Я его снял и пошёл назад, а мох раз, и нет его. Я даже не сразу понял. Стою, а вода по пояс. Потом по грудь.

Он помолчал.

— Я ведь думал, ты нас всех ненавидишь, — продолжил он. — За волков. Мы ж их стрелять шли. А ты нам ничего не сказал, только остановил. Я думал, ты потом в район позвонишь, нас всех сдашь. А ты не позвонил. А сегодня вообще…

— Я вас не ненавижу, — сказал я. — Вы боялись за коз и за детей. Я тоже боялся бы на вашем месте. Просто вы не знали, кого боитесь.

Максим посмотрел на меня и медленно кивнул.

— Мамин Буян был, — помолчав, выговорил он. — Пёс. Весной его с цепи взяли. Мама с тех пор будку не трогала. Вообще. Я хотел разобрать на дрова, она меня чуть не убила.

— Видел, — кивнул я. — Цепь она унесла.

— Значит, решила, — тихо сказал Максим.

Мы просидели в бане до вечера. Первые полчаса в предбаннике, дальше в парилке на нижнем полке, а на верхний я разрешил под конец. Максим отогрелся, порозовел и рассказал мне всё про Юханову корову и про то, почему Георгий никогда не ходит в лес без ружья. Говорил он больше, чем за все дни нашего знакомства, вместе взятые. Я его не перебивал.