Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

Я отпустил Олесину руку и пошёл ему навстречу, будто здороваться. Подойдя вплотную, я протянул ему ладонь и, пожимая его твёрдую руку, тихо сказал, одно слово:

— Тамара.

Георгий Иваныч посмотрел мне в глаза и перевёл взгляд на будку под простынёй. Лицо у него ничуть не изменилось. Он кивнул.

— Доктор, — сказал он громко. — Здорово.

— Георгий Иваныч! — Тамара развернулась к нему всем телом. — А у Жанночки сватовство! Вот, молодые!

Георгий Иваныч медленно перевёл взгляд с меня на Олесю и обернулся к Жанне. Жанна стояла на крыльце, скрестив руки, и смотрела на него сверху, поджав губы.

— Сватовство, значит, — сказал Георгий Иваныч. — А жених кто?

— Так вот же он! — удивилась Тамара и показала на меня.

— А, доктор, — Георгий Иваныч кивнул, вынул из кармана бутылку и поставил её на скамейку рядом с тазом. — Ну, тогда за доктора.

Тамара уже подхватила таз.

— Жанночка, я первая пойду, можно? Я быстренько, у меня поясница. Через сени, да?

— Через сени, — сказала Жанна.

Тамара прошла мимо меня к крыльцу, и Жанна посторонилась, пропуская её в дом. Олеся, не отпуская Шторма, наклонилась к моему уху.

— Миш, — шёпотом спросила она. — А когда ты собирался мне сказать?

Ответить я не успел. Из дома донёсся Тамарин голос, она уже была в сенях.

— Жанночка, да у тебя как чисто! Половички, всё как у людей! А печка какая! Ой, мне бы такую, я бы от неё не отходила!

Я пошёл следом, чтобы своими глазами видеть, куда она смотрит.

В сенях было пусто. На полу у печки осталось чуть примятое место на половике и несколько серых шерстинок. Проходя мимо, я наступил на них ботинком, и растёр подошвой. Тамара их не заметила. Она уже открыла дверь в предбанник и охала там от жара.

В предбаннике пахло распаренной берёзой. Днём Жанна дала мне два веника, для меня и для Максима, и я замочил их в кадушке у двери в парилку. Возле неё, вытянувшись на полу во всю длину, лежал Пуховик. Когда он успел уйти с кухни, я не заметил. Видимо, сразу за мной, пока мы носили волчицу.

— Ой, котик! — Тамара поставила таз на лавку. — Ой, какой пушистый! Жанночка, это ваш?

— Это мой, — сказал я. — Он не кусается. Он вообще сейчас спит, он сегодня устал.

Пуховик открыл глаза, посмотрел на Тамару и снова их закрыл. Тамара его, похоже, не заинтересовала, а может, у него не было сил интересоваться.

Тамара сняла шапку. Волосы у неё были пышные, крашеные в каштановый, уложенные с утра и слегка примятые. Она принялась вынимать из таза полотенце и мыло.

— А у меня своей бани нет, — сообщила она, хотя я не спрашивал. — У Кондратьевых была, хорошая, да я её разобрала. Сгнила вся, ткни пальцем, палец насквозь пройдёт. Вот и хожу по соседям. К Жанночке вот, к Седовым. И всегда со своим, с веником, с мылом, чтобы людей не стеснять. Мой покойный всегда говорил: в чужой дом с пустыми руками не ходят.

Дверь из сеней приоткрылась, и в щель проскользнул Шторм. Олеся, видимо, на минуту отпустила его с рук. Он вбежал в предбанник на чужой голос и, увидев Тамару, замер посреди пола, поджав хвост.

— А это кто? — Тамара обернулась и расплылась в улыбке. — Ой, ещё котик! Пятнистый! Кыс-кыс-кыс!

Она наклонилась к нему и протянула руку. Шторм был ещё котёнком, и чужая большая женщина, нависшая над ним в тесном горячем предбаннике, напугала его до самого Ядра. Я видел, как у него вздыбилась шерсть.

— Не трогайте его, — начал я. — Он…

Шторм щёлкнул. Звук был сухой, будто кто-то переломил спичку. Синяя искра прыгнула с его усов на Тамарины пальцы и, кажется, пошла дальше, по руке к голове, потому что её каштановые волосы медленно, с тихим потрескиванием, поднялись все разом дыбом. Тамара выпрямилась и стояла посреди предбанника с причёской, как у одуванчика, и с вытаращенными глазами.

— Ой, — сказала она шёпотом. — Это что?

— Статика, — сказал я. Голос у меня был спокойный, я им гордился. — Вы в свитере. Тут сухо, жарко, шерсть, свитер. Бывает. Особенно в бане. Это всё синтетика.

Тамара медленно опустила взгляд на свитер.

— Он хлопковый, — сказала она. — Сто процентов. Я специально брала, у меня на синтетику аллергия.

— Тем более, — сказал я. — Хлопок, он… Хлопок с котом даёт такую реакцию. Научно доказано.

Дверь открылась шире, вошла Олеся. Одним взглядом оценив Тамарину причёску и мою честную физиономию, она нагнулась и подхватила Шторма на руки. У него на шерсти сразу погасли искры, как всегда гасли у неё на руках. Шторм уткнулся носом ей в шею.

— Он боится чужих, — Тамаре сказала Олеся. — Простите. Котёнок ещё.

— Да ничего, — Тамара осторожно потрогала волосы, и они затрещали снова. — Ой. Ничего. Я даже вроде как помолодела.

Следом в предбанник протиснулись Георгий Иваныч с полотенцем на плече и Жанна с ковшом. Стало так тесно, что Пуховику пришлось подобрать хвост. Он открыл глаза, посмотрел на все эти ноги вокруг и поднялся. Пуховик встал у кадушки, положив передние лапы на её край и прижав уши, а я почувствовал, как от него потянуло холодом.

«…его… пахнет им… не дам… моё…»

Веники в кадушке пахли мной. Днём я сам держал их в руках, и Пуховику этого хватило. Сегодня в лесу он заморозил все мои грибы, а теперь добрался до веников. Вода в кадушке с тихим хрустом подёрнулась белой коркой. Листья на вениках покрылись инеем.

— Пуховик, — сказал я. — Нет.

«…твоё… берегу…»

Поздно. Георгий Иваныч уже протянул руку к кадушке, взялся за торчащую ручку веника и вытянул его. Веник вышел целиком, вместе с ледяной коркой, и звякнул о край. Георгий Иваныч поднял его к глазам. Листья на венике стояли твёрдые, белые, и при каждом движении тихо звенели друг о друга.

В предбаннике стало тихо. Тамара не сводила глаз с веника. Жанна смотрела на меня, а Олеся гладила Шторма и разглядывала стену.

— Это что? — спросила Тамара.

Георгий Иваныч повертел в руке веник. Лицо у него было каменное, как тогда у выворотня, когда он смотрел на меня поверх стволов.

— Финский, — сказал он. — Финны теперь так парятся. Ледяным. Из жара и сразу этим по спине. Для сосудов.

— Да вы что! — Тамара всплеснула руками, и волосы у неё снова затрещали. — Для сосудов? Мне ж как раз для сосудов надо! Мне врач говорит, Тамара Петровна, у вас сосуды. А где такие