Лекарь Фамильяров. Том 17 - Александр Лиманский

В предбаннике стало тихо. Жанна ждала, сложив руки на переднике. Максим ждал, приоткрыв рот. Олеся опустила глаза с потолка на меня и тоже ждала, и мне вдруг стало неуютно на собственной лавке.

— Если «да», тогда поздравляю, — сказал я. — И потом поговорим, как взрослые люди, про всё остальное. Не сегодня. Сегодня ты ей позвони, а после поешь и ляг спать, у тебя голос такой, будто ты с утра ничего не ел. Позвони ей, Сань.

— Ладно, — Саня шмыгнул носом. — Ладно, позвоню. Я тебе перезвоню, Мих. Если живой останусь.

Он отключился. Я положил телефон на лавку экраном вниз. Пуховик у меня в ногах вздохнул во сне и перевернулся на другой бок, подставив пузо горячему воздуху из-под двери бани.

— Хороший парень, — сказала Жанна. — Дурной, но хороший.

— Это вы его ещё вживую не видели, — сказал я.

Ужинали у Жанны на кухне. Жанна поставила на стол чугунок картошки с укропом, миску солёных огурцов и сковороду жареной рыбы. Наш вчерашний улов ушёл на уху, а самый крупный окунь лежал у Жанны в морозилке в пакете с надписью «Марине».

Олеся первым делом взяла с подоконника банку с остатками творога, ложку и вышла во двор. Я пошёл за ней. Медоеду было обещано «остальное вечером», а Олеся своё слово зверям держала, и я был уверен, что медоед об этом тоже помнил.

Во дворе уже стемнело. Над крыльцом горела лампа в жестяном колпаке, и её света хватало ровно до будки. Медоед лежал в будке мордой к выходу, на Жанниной телогрейке, и, когда Олеся присела на корточки у лаза, высунул наружу нос.

— Ужин, бандит, — сказала Олеся и зачерпнула творог. — Как обещала.

Медоед снял творог с ложки одним движением губ и облизнулся. Олеся зачерпнула ещё. Я стоял у неё за спиной, сунув руки в карманы куртки, и смотрел, как он ест. Я не мог разглядеть под шерстью шов на боку, но лежал медоед свободно, левым боком на телогрейке, и это было лучше любого осмотра.

«…белое… она… ещё… ещё белое…»

— Он хочет «ещё», — перевёл я.

— Я понимаю, что он хочет, — Олеся показала ему пустую ложку. — Без всякой связи с Пуховиком. Всё, бандит, банка кончилась. Завтра.

Медоед посмотрел на ложку, потом на меня, решил, видимо, что от меня толку нет, и убрал голову в будку.

Мы вернулись на кухню. Шторм к этому времени сидел на подоконнике, на том месте, где стояла банка, и смотрел в тёмное окно на улицу. Пуховик лёг под столом мне на ноги, и у меня сразу начали мерзнуть ноги.

— Пуховик, — сказал я под стол. — Подвинься.

«…тёплый человек… ноги… моё…»

Пуховик не подвинулся. Я поджал ноги под табурет и взял картошку.

Максим ел за двоих. Болото отняло у него сапог и, кажется, все запасы сил, и теперь он их возвращал, не отрываясь от сковороды. На третьем куске рыбы он поднял голову и посмотрел в окно, за которым темнела крыша бани. Над трубой ещё вился дым.

— Мам, — сказал он с набитым ртом. — А ты баню-то зачем сегодня затопила?

— Тебя отогреть, — Жанна не обернулась от плиты. — Ешь.

— Не, я понимаю, что меня. Я к тому, что сегодня ж не суббота.

— И что?

— Как что? — Максим проглотил рыбу и повернулся к нам с Олесей объяснять. — У нас баню только по субботам топят. Все. Вся деревня. Ты для отдыхающих с утра топишь, к обеду прогорит, это не в счёт, все знают, что у тебя гостевой дом. А если кто в будний день под вечер затопил, да дым до ночи, значит, у человека повод. Праздник там, или гость важный, а может помер кто. И соседи тогда идут. Со своими вениками, со своим мылом. Помыться и поздравить. Или помянуть. Это ж обычай.

— Ну это же просто обычай, — Жанна обернулась с половником. — А не чёткое правило. Не выдумывай.

— Ничего я не выдумываю! Когда у Петруничевых сын из армии пришёл, они в среду топили, и к ним полдеревни пришло. Я сам ходил. Мне там ещё стопку налили.

Олеся посмотрела на меня. Я посмотрел на окно. Над баней было видно дым, наверное, с любого конца улицы.

— Ну, сегодня никто не придёт, — уверенно сказала Жанна. — Поздно уже. Да и кому мы нужны.

Шторм на подоконнике встал на все четыре лапы и выгнул спину. Шерсть у него на загривке поднялась, и по ней проскочила синяя искра. Олеся подошла к окну и, взяв его на руки, тоже посмотрела на улицу.

— Жанна, — сказала она. — Там кто-то идёт. С тазом.

Жанна вытирая руки подошла к окну, и прищурилась. Максим вытянул шею из-за стола. Я встал рядом с Олесей.

По улице, освещённой одним фонарём у поворота, шла женщина в светлой куртке. Под мышкой у неё был эмалированный таз, в тазу торчал веник. Женщина шла уверенно и смотрела прямо на Жаннину калитку.

— Тамара, — упавшим голосом сказала Жанна.

— Тамара? — Максим вскочил так, что опрокинулся табурет. — Мам, Тамара⁈

— Кто такая Тамара? — спросил я.

— Дачница, — Жанна отошла от окна и машинально поправила занавеску. — Городская. Купила дом у Кондратьевых три года назад, живёт с мая по октябрь. Хорошая женщина. Пироги печёт.

— Мам, при чём тут пироги! — Максим подхватил табурет и тут же снова его уронил. — У неё брат в районе работает. В надзоре. Она ему каждый вечер звонит и всё рассказывает. Всё! Кто к кому приехал, у кого коза сдохла, кто с кем подрался. Прошлым летом к Седовым лиса в курятник лазила, Тамара брату рассказала, так он через день приехал и у всей улицы ружья проверял.

Он посмотрел на меня, потом на дверь в сени, где на половике у печки лежала волчица.

— Доктор, если она волчицу увидит, к нам с Георгием брат приедет. Про стаю спрашивать. Откуда, сколько, куда матёрые подевались. Мне тогда хоть в болото обратно.

Я стоял у окна и смотрел, как Тамара подходит к повороту. Про медоеда Максим не сказал, но мне и не надо было. Медоед числился на мне. Я сам при свидетелях взял его под свою ответственность и под свою лицензию, а акт из городского надзора после Зыкина ещё даже не пришёл.

Вторая проверка подряд, на этот раз из района, была бы для клиники подарком, который был мне нужен меньше всего. Смолина, конечно, справилась бы. Но объяснять ей потом по телефону, откуда у её начальника-отпускника в документах взялся африканский медоед в карельском посёлке,