Решётка и клятва - Cinder

Врать я не пробовал даже мысленно. Я всё это время объяснял этим людям, где будет стоять стойка и почему воду надо носить отсюда, а не оттуда, и всё, что у меня с ними было, держалось на одном: я говорю им цифры, а они их проверяют.

— Что будем делать? — спросил кто-то из задних рядов.

— Работать, — сказал я. — Только иначе, чем работали.

Двор не разбежался.

Я, если честно, до последнего не знал, что он сделает. Я готовился к крику, к тому, что половина соберёт узлы и уйдёт в холмы, к тому, что кто-нибудь спросит, зачем мы тогда клали эту стену. Ничего этого не было. Было полминуты полной тишины, потом кто-то сзади спросил, есть ли у нас чем стрелять, я ответил, что нет, и кто-то другой сказал: «Ну, значит, не стреляем».

А потом две сотни человек выслушали и разошлись по работам, — работы-то никто не отменял.

Расчёт я сделал в ту же ночь, и расчёт был простой.

Четыре вымпела — это от сорока до шестидесяти орудий на борт по обеим сторонам, и стрелять они будут не всем бортом сразу, а по очереди, заходя галсом, и заходить они будут долго и спокойно: мешать им некому. Наша восточная стена — два с половиной фута в толщину в самом лучшем месте. Новая кладка, которой я так гордился, — та же толщина, только свежая.

Стена против корабельной артиллерии — это не крепость. Это мишень, которую удобно видно с воды.

Утром я собрал всех, кто у меня остался вместо совета.

Кларк, Тед, Хью, Ливси, Гилл, Марта и Генри. Семь человек, из которых воевал один — Гилл, и то не воевал, а был в двух заварухах на Жемчужном и обоими гордился умеренно.

— Стену мы не удержим, — сказал я.

— Так чего мы её клали? — спросил Тед.

— Чтобы она упала там, где нам надо.

Вот тут они все на меня посмотрели.

Я разложил на земле свой лист и стал объяснять, и объяснял я долго, и половину придумал прямо на ходу, и половина эта оказалась потом лучше того, что я готовил с вечера.

Пролом они будут бить в том же месте, где били в прошлый раз, — по старой отметке: у них есть дистанция, у них есть угол, и там уже один раз получилось. Стена сядет. Через неё пойдёт десант, и пойдёт он не по всему фронту, а в дыру: в дыру идти удобнее, чем лезть на стену.

А дальше вопрос только один: куда он попадёт, когда войдёт.

— И куда он попадёт? — спросил Кларк.

— В мешок, — сказал я.

Частокол я начертил тем же вечером на новом плазе.

Не поперёк двора — двор мы бы не перегородили и за месяц. Полукругом, от северной стены до казармы, охватывая пролом изнутри, шагах в двенадцати от него. Заострённые брёвна, вкопанные на треть, связанные поверху продольной слегой, с двумя узкими проходами, которые закрываются изнутри в две минуты.

Войдя в пролом, человек оказывается в полукруглом дворике шириной в двенадцать шагов, из которого нет выхода, а над ним — казарменная кровля и северная стена, и на них можно поставить людей.

— Мастер, — сказал Гилл, посмотрев на чертёж. — Это не крепость. Это загон.

— Это загон.

— А если их будет триста?

— Тогда нам не поможет ничего, — сказал я. — Но в загон триста человек сразу не входят. В него входит столько, сколько влезает в пролом.

Под стену я полез на второй день.

Полез я туда по делу: мне надо было знать, на чём стоит новая кладка. Если её собьют, она сядет либо вниз, либо внутрь, и мне было важно которое. Я взял отвес, фонарь, Генри и Гилла и спустился в шахту.

Галерея к тому времени стала почти домашней: крепь Кларка, дубовые рамы, каменная плита в пазу, сухо, тихо, вода идёт по желобу и не шумит.

А под проломом, в двадцати шагах от закладки, пол уходил вниз.

Я знал про этот уклон. Я его отмечал ещё в первый спуск и тогда решил, что это просто неровность. Теперь я лёг на живот и посветил, и оказалось, что это не неровность. Это ступени.

Шесть ступеней, вырубленных в камне, засыпанных сверху щебнем так, что их видно только при боковом свете.

Мы расчистили их за час.

Щебень был насыпан не случайно: под ним лежал ровный слой мелкой глины, утоптанной когда-то руками, а под глиной шли ступени, чистые, без единой выбоины, с закруглённой кромкой — такой, какая делается не резцом, а ногами за много лет.

Внизу был второй ярус.

Он шёл параллельно верхнему, ниже на полторы сажени, и был он другой. Верхняя галерея — водовод: узкий, с желобом, рабочий. А этот был широкий, в два человека, с ровным полом и со сводом, и своду этому не было никакого дела до воды.

Мы прошли по нему шагов тридцать и остановились.

Дальше был завал — старый, осевший, поросший белым налётом, и разбирать его без крепи было нельзя. Но до завала свод шёл целый, и в своде, ровно посередине, стоял замковый камень.

Он был крупнее остальных, чисто тёсаный, и на нём был вырезан узор.

Я стоял под ним с фонарём и минуты две не понимал, что вижу, и не понимал я по самой глупой причине: я слишком долго ждал, что узор окажется чем-то сложным.

Я видел этот узор пять раз. На скобе в галерее, наполовину съеденный ржавчиной. На ржавом болте в кармане, съеденный подчистую. На винте кронциркуля, мелкий, в ноготь. На концевом звене цепи, которую я не взял. На торце киянки, вытертый ладонью до полустёртого.

Я ни разу не видел его целиком.

Он был простой. Два инструмента, наложенные друг на