Водитель полуторки 3 - Андрей Вершинин
Когда пушки в лесу замолчали, наступила такая тишина, что уши не сразу поверили в неё и ещё с полминуты продолжали слышать грохот сами, по памяти. Впереди, за болотом, ещё стучали пулемёты, и что-то там рвалось, и дым полз над осокой на лес, но здесь, у машин, под сетями, было тихо, и в этой тишине, где-то слева, в ольхе на краю болота, вдруг закуковала кукушка.
Она куковала спокойно, с понятными перерывами, так, будто все эти два часа просто ждала, когда люди договорят, чтобы дать и ей сказать, и вся рота, стоявшая у машин, повернула головы в её сторону.
Никто не считал. Колька видел, как у Сидоренко зашевелились было губы и сразу сжались вокруг самокрутки, как Равиль закрыл наконец рот и отвернулся, как Стёпка начал загибать пальцы, по-детски, не думая, и на третьем заметил, что делает, и сунул руку в карман. Даже Лукич, который считал всё на свете — и сухари, и пуговицы, и людей, и даже то, что считать было не положено, — не считал, а стоял, держа Учёта за повод, и смотрел в ольху с таким лицом, словно там, в ольхе, сидел кто-то, кто считает за него, и лучше ему не мешать.
Кукушка куковала долго, и Кольке казалось, что дольше, чем кукуют кукушки, а потом замолчала, не досказав, потому что на лесной дороге за спиной заревели танковые моторы, и Синицын, глядя на часы, сказал негромко, но так, что услышали все:
— По машинам.
И все пошли по машинам, и никто так и не сказал, сколько раз она прокуковала.
Глава 19
Корпус пошёл в прорыв после полудня, когда пехота в мокроступах уже вышла на твёрдое и зацепилась за первые деревни, и пошёл так, как идут по тонкому льду всей деревней: один за другим, след в след, не обгоняя и не останавливаясь. Первыми по сапёрной гати ушли танки, тяжёлые, чёрные от болотной жижи, по башни в ветках, с десантом на броне, и гать под ними стонала и оседала, и сапёры, стоявшие по краям по пояс в воде, подсовывали под неё фашины прямо под гусеницами следующего. За танками шли самоходки, за самоходками студеры с мотопехотой, а уж за ними, к вечеру, по своей гати, по той самой, кривой, как сабля, вышла рота с горючим.
Перед тем как выйти, Лукич сделал одну вещь, которую Колька потом вспоминал чаще всего остального. Он подвёл Учёта к Захару, строго велел ему лечь, и Учёт, подумав, лёг, сложив ноги своим верблюжьим способом, в три приёма, и Лукич развязал левый вьюк и достал из него, из-под тряпок, мешков и амбарных книг, ДП, завёрнутый в промасленную мешковину, и две жестяные коробки с дисками. Тот самый, утопленник, которого не было ни в одной ведомости и про которого в октябре на Десне Лукич сказал Кольке шёпотом, что утопленное найти нельзя, но искать будут.
— Забирай, — сказал он, протягивая свёрток. — Ремизов твой до Берлина подождёт, сам сказал. А немец ждать не станет.
Колька развернул мешковину. Пулемёт был чистый, смазанный и даже пах не верблюдом, а ружейным маслом, и по тому, как он был смазан, было понятно, что всю зиму и всю весну кто-то доставал его по ночам из вьюка, чистил и клал обратно. Он посмотрел на Лукича. Лукич смотрел в сторону, на лес.
Утопленник встал в своё старое гнездо на брусе за кабиной, в то самое, что Колька вырезал ещё на Дуськином брусе, и встал так, словно никуда и не уходил, и Колька накрыл его сверху брезентом, чтобы не мозолить глаза чужим офицерам. Учёта вместе с кухней и поваром-ефрейтором оставили на той стороне болота, догонять, когда будет куда, и он провожал колонну таким взглядом, что даже Сидоренко сказал, что лучше бы плюнул.
Шли так: впереди Гена Сазонова, потому что у него лебёдка, за ним Захар с бочками, за Захаром остальные студеры, и в хвосте Синицын на своём студере. Равиль на «харлее» носился вдоль колонны туда и обратно там, где никто другой не смог бы проехать, сбоку, по самому краю настила, и передавал приказы, которые, скорее всего, придумывал на ходу. Стёпка сидел в кабине Захара, а Лукич в кузове, на бочках, спиной к брусу, с коробками под рукой, и никто его туда не сажал. Машина ротная, он при ней.
Сапёрная гать после танков была уже не гать, а то, что Колька называл тогда Сазонову ямой с брёвнами. Брёвна торчали из воды разными концами, доски расползлись, и проволока, которую так старательно крутили сапёры, торчала рваными усами, и по всей этой разбитой дороге Захар шёл, сосредоточенно бормоча на первой, как старик, считающий ступеньки. У студеров ведущих мостов было три, и они подмигивали Захару сзади тусклыми фарами нетерпеливо, а у Захара ведущий мост был один, сзади, и характер был один, правый, и он никуда не спешил.
— Захар бы не смог, — сказал Сазонов на первой же остановке, высунувшись из кабины и оглянувшись назад. — А смог.
— Захар всё может, — обиделся Колька, и Стёпка рядом с ним обиделся тоже, молча, всем лицом.
Заслон сидел на гриве, на сухом песчаном острове с соснами, посреди болота, в трёхстах саженях слева от гати, и танки прошли мимо него, не заметив, или он сам их пропустил, потому что с танками ему было не справиться, а ждал того, что пойдёт за танками и без чего танки завтра встанут. Колька понял это сразу, как только с гривы ударил пулемёт, и ударил не по голове колонны и не по хвосту, а по середине, по бочкам, потому что стоит зажечь одну машину на такой гати, и остальные сами встанут: вперёд нельзя, назад нельзя, и свернуть тоже нельзя, потому что свернуть тут можно только в болото.
Первая очередь прошла по воде перед Захаром, вторая по кабине Сазонова, и Гена дёрнулся и встал, и Колька успел увидеть, как Сазонов вывалился из кабины в