Беспощадный целитель. Том 8 - Константин Александрович Зайцев

Комната над скобяной лавкой на Медной улице пахла пылью и остывшим железом, и Кайра, поднимаясь по чёрной лестнице, успела трижды пожалеть, что не сменила блузку. От неё несло палаткой лекаря: чужой кровью, дымом и той особенной кислой вонью, которая набирается за недели работы в полевом лазарете и не выветривается ничем, кроме хорошей ванны и трёх дней сна. Наставник не любил, когда от человека пахло его занятием. Занятие должно быть невидимым, говорил он, а запах это тот же след, только для носа.

Он сидел у окна, спиной к двери, и она поняла всё раньше, чем он повернулся.

Коса. Длинные седые волосы с рыжеватым отливом были собраны не в обычный узел, а в тугую косу, перехваченную кожаным шнурком у самого конца. Наставник заплетал косу в одном случае: когда мог сорваться с места в любую минуту и не хотел, чтобы волосы лезли в лицо на скаку или в драке.

Значит, он уезжает. Значит, у неё есть столько времени, сколько займёт доклад, и ни минутой больше, и всё, что она не успеет сказать сейчас, придётся везти следующему связному через две недели.

— Садись, девочка.

Голос у него был сухой, как треск старых сучьев в костре, и не менялся ни от новостей, ни от погоды, ни от того, кому принадлежала кровь на его руках час назад. Кайра села на табурет напротив и сложила руки на коленях, как учили.

— Докладывай.

— Пусто, господин.

Она не стала смягчать. Наставник ненавидел два сорта людей: тех, кто разбавляет плохую новость водой, и тех, кто приносит хорошую новость раньше, чем проверит её дважды.

— Подробнее.

— Графство Блэкфен и прилегающие. Одиннадцать больниц, из них четыре с родильными отделениями. Шесть приютов, включая два церковных, куда посторонних не пускают, и я заходила туда лекарем по бесплатной практике. Три ночлежки. Морги при больницах я тоже проверила, по журналам за пятнадцать лет. — Она перечисляла ровно, без пауз, как перечисляют опись. — Искала по вашим признакам. Подкидыши без документов. Дети, поступившие с ожогами или ранами неизвестного происхождения. Записи, где графа «мать» заполнена, а графа «отец» вымарана позже другими чернилами. Любые следы приграничья: имена, вышивка на одежде, обереги, речь.

— И?

— Восемнадцать случаев, которые я отработала до конца. Четырнадцать отпали сразу. Ещё три оказались обычной грязью: мигрантская родня, спрятанный от алиментов ребёнок, женщина, укравшая младенца у сестры. — Кайра позволила себе один вдох. — Восемнадцатый я вела девять дней. Мальчик, поступил три года назад без имени, с ожогом на спине, документы выправлены задним числом. Я подняла всё, что можно, и нашла отца. Пьяница из доков, спалил дом с сыном внутри и откупился от следствия. Кровь обычная. Мещанская, и на четверть цинланская.

Коннор молчал. Он всегда молчал после доклада, и Кайра давно перестала принимать это молчание на свой счёт: наставник не оценивал её, он просто перекладывал новые сведения в старую картину и смотрел, что сдвинулось.

— Ты искала не там, — сказал он наконец. — Не потому, что ты плохо искала. Потому что я плохо тебя отправил. Приют для подкидыша это первое место, где стали бы искать все, а тот, кто прятал, знал это не хуже нас. Пятнадцать лет, девочка. Если ребёнка прятали пятнадцать лет и не нашли ни мы, ни те трое, значит, прятали умно. Умно значит на виду.

— Тогда где?

— Там, где документы не подделывают, потому что их и так никто не читает. — Он повернулся к окну и говорил, глядя на улицу, где зажигали фонари. — Дно, ученица. Не приют, а семья, которой заплатили один раз и забыли. Не подкидыш, а свой ребёнок, только слишком тихий. — Он помолчал. — Впрочем, об этом после. Что ещё?

Вот теперь начиналось то, ради чего она добиралась сюда через полграфства и не спала вторые сутки.

— Ещё я две недели просидела на турнире графства, — сказала Кайра. — Лекарем от Гильдии, в общем лазарете. У меня был доступ к медицинскому плану всех восьми школ.

— Знаю. Я тебя туда и поставил.

— Вы поставили меня туда, чтобы я смотрела на дворянских детей, у которых могла проявиться кровь, владыки. Я смотрела. Их там было двадцать шесть человек, и все двадцать шесть пустые, господин. Ни одного случая, который стоил бы вашего времени.

Она сделала паузу. Не для красоты, а потому что дальше нужно было формулировать очень точно, а формулировка не давалась ей четвёртые сутки.

— Но я наткнулась на кое-что другое. И я не знаю, что это, поэтому везу вам как есть, без выводов.

Коннор наконец обернулся. Он был стар, но глаза у него оставались из тех, что не тускнеют, а становятся суше, и сейчас эти глаза смотрели на неё с профессиональным терпением человека, которому за сорок лет службы приносили тысячи «кое-чего другого».

— Слушаю.

— Мальчик из сорок седьмой школы. Худшая школа графства, набор с городского дна, сироты и дети рабочих. Восемнадцать лет. Пол года назад ему сломали ядро, с формулировкой «восстановлению не подлежит». Я читала заключение. Заключение честное, его писал не идиот, и по этому заключению мальчик должен был остаток жизни таскать ящики.

— А он?

— А он прошёл инициацию четыре месяца назад, и ядро у него теперь целое. — Кайра услышала, как её собственный голос дал трещину, и разозлилась на себя. — Не залатанное, господин. Целое. Ранг D с плюсом, аттестован официально, документы в порядке, комиссия ничего не заподозрила, потому что заподозрить тут можно только одно: такого не бывает. Сломанное ядро не срастается. Ни за деньги, ни за молитвы. Я четыре года училась у вас и шесть лет до вас училась лекарскому делу, и я знаю ровно один способ вернуть человеку разбитое ядро — не возвращать, а поставить новое. Такого способа не существует в природе, но факт есть факт у парня рабочее ядро.

— Дальше.

— Дальше он выиграл турнир графства. Не в одиночку, командой, но его команда прошла всё: оборону четвёртой точки, где их топили двое суток, гнездовой ярус, финал. Я снимала с них замеры каждый вечер. У четверых картина как у нормальных подростков после нагрузки: истощение, микроразрывы, откат.