Против ветра - Анна Джейн

Ника уснула – помогли таблетки. А вот Никита долго не спал, хотя знал, что ему нужно как следует выспаться. Он почти час рассматривал спящую Нику – ему было в кайф делать это, нравилось гладить ее по лицу, плечам, шее, ключицам, чуть ниже. Ника даже не просыпалась от его прикосновений, зато пару раз во сне легонько закусывала губу, словно ей снилось что-то приятное, но потом она начинала хмуриться, будто хороший сон превращался в кошмар, и Ник вновь успокаивающе касался Ники.

Когда же и Никита все-таки погрузился в объятия Морфея, ему привиделось море – синее, спокойное, величественное. Оно омывало пенными волнами золотой песчаный берег и на горизонте соединялось с таким же синим небом, на котором сияло царственное солнце.

Никите снилось, что он касается босыми ступнями горячего, приятного песка, с любопытством рассматривая берег, на котором, метрах в трехстах, высились белоснежные уютные дома с прозрачными крышами и мансардами, гармонично вписывающиеся в природный ландшафт. Ник хотел попасть туда, в эти дома, точно зная, что там сейчас его семья устроила праздничный обед, и уже даже направился в ту сторону, но его кто-то схватил за ворот рубашки и знакомым голосом лениво произнес:

– Куда пошел, олень?

Обрадованный Ник хотел обернуться, чтобы увидеть старшего брата – а ведь это был его голос, его! – но Андрей только похлопал его по плечу и направил в другую сторону, лицом к морю.

– Иди в лодку, – сказал он спокойным голосом Никите. И Никита увидел эту лодку – она покачивалась на волнах. – Иди, садись и уплывай.

– Но я хочу с вами на обед, – как маленький возмутился Ник.

– У нас будет много обедов, потом придешь, – ответил ему Март. – Иди.

– Я хочу сейчас. – Никита знал, что в доме его ждут и отец, и дед, и бабушка, заменившая мать.

– Потом. Говорю же, потом. Иди. Тебе плыть надо. – Голос Андрея был добрый и ласковый.

– Как я на ней уплыву? – удивился Никита. – Она же хлипкая. Ни один шторм не выдержит.

Лодка неведомым образом превратилась в настоящий лайнер: огромный, надежный, шумный, с тысячами людей на борту и отменной командой.

– Андрей, поплыли со мной? – предложил радостно Ник, но его брат отказался.

– Хорошо, что ты пошел против ветра, – сказал Андрей тихо и задумчиво. – Теперь ветра не будет, Никита. Ты сам себе ветром будешь.

Он толкнул Ника в спину, и тот вдруг очутился на борту лайнера, зная, что и тут его кто-то ждет – кто-то с голубыми глазами, малиновыми губами и озорной улыбкой.

И они вместе поплыли куда-то на запад, стоя на верхней палубе и глядя на удаляющиеся белые дома, куда не захотел пустить Ника его старший брат. И последнее, что Никита запомнил, – кусок никчемной черно-белой газеты в воздухе, с которой играл ветер. Спустя несколько секунд она упала в море, и синяя вода ее поглотила.

Это был самый яркий и запоминающийся сон Никиты Кларского за последние несколько лет.

Марта пришла в себя только на следующее утро.

Она подняла голову с бледно-лавандовой подушки, обнаружив себя в совершенно неизвестном месте со светло-голубыми стенами, парой тумбочек и большим окном с полупрозрачными, едва уловимого желтого цвета занавесками.

Константин Власович через знакомых устроил дочь в одиночную палату. Около Марты, на простом стуле, склонив голову к груди, спала ее мама.

Марта ошалело перевела взгляд с окна на мать, с одной пустой голубой стены на другую, с тумбочки на раковину в углу. Место, где она находилась, сильно напоминало ей больницу. И даже запах в воздухе был специфический, больничный – очень неприятный, тоскливый. Запах лекарств и слез. И одежда на Марте была больничная – серо-кремовая, с вялыми светло-фиолетовыми цветочками, такая же бледная, как и все вокруг.

Единственное, что скрашивало бледность комнаты, это вид за окном – густая изумрудная крона чуть шумящих на ветру деревьев, над которыми торжествовало синее небо, украшенное огромными кучевыми облаками. Вид за окном хоть и был красивым, даже немного сказочным, но показался Марте странным. Правда, она не могла понять почему.

– Мама, – позвала обескураженная Марта слабым голосом.

Эльвира Львовна не услышала.

– Мама, – громче повторила Марта, садясь в кровати – голова ее слегка кружилась, но в остальном вроде бы она была в порядке. Вот только на правой руке Марте что-то сильно мешало. Ее пальцы на ней почему-то не могли двигаться.

Марта подняла руку и уставилась на гипс, уродующий ее хрупкую ладонь с длинными тонкими пальцами. Несколько секунд Марта зачарованно смотрела на правую руку, а потом вдруг закричала – негромко, но жалобно, с болью.

Эльвира Львовна тут же проснулась. Увидев, что дочь пришла в себя, но кричит, огромными глазами глядя на руку, мать бросилась к ней и, обняв, принялась успокаивать:

– Марта, солнышко, что случилось? Почему ты кричишь? Что случилось? Тебе больно? Скажи маме, где тебе больно? – твердила она, гладя дочь по спине.

– Рука, мама! Мама, моя рука! – задыхаясь, с отчаянием говорила Марта. – Что с ней?! Что?

О том, что же произошло с Сашей, Никой и другими участниками драмы, Марта не спросила.

Поврежденные пальцы… Марту волновали поврежденные пальцы. Ее самый большой страх. Страх, который воплотился в жизнь. И уничтожил в ней музыканта.

Марта не могла в это поверить. Она рыдала все громче и громче. Не может быть. Она больше не скрипачка… Она никто… Она играть не сможет!

– У тебя два пальца сломаны, – прошептала Эльвира Львовна, беззвучно плача вместе с дочерью. – Но это не страшно, Марта, кости срастутся, переломы закрытые, все будет хорошо, хорошо… ты опять будешь играть!

– Нет. – Марту трясло от рыданий. – Я теперь как инвалид! Я не смогу! Ты же знаешь! Знаешь это!

– Будешь!

Но ее дочь, видимо, так не считала. У нее началась истерика, и когда в палату вошли Юля и Константин Власович, медсестра уже вкалывала Марте успокоительное. Марта вновь заснула на несколько часов, и когда проснулась, почти не разговаривала, только безразлично смотрела в потолок. Она не помнила, что произошло вчера ночью и как она повредила руку, но лечащий врач сказал ее родителям, что это нормальная реакция. Немудрено, что после такого эмоционального потрясения у Марты возникла частичная амнезия, как механизм защиты на травмирующую ситуацию. Страшный день просто-напросто выпал из ее памяти.

– Вспомнит все, – уверенно заявил врач Эльвире и Константину. – А пока что пусть отдыхает. Когда вспомнит, с милицией… пардон, с полицией пообщается. Очень уж они хотят с ней поговорить как со свидетельницей.

Но буквально спустя два часа выяснилось, что доктор ошибся.

Марта ни с кем не разговаривала – только с мамой иногда – и не хотела, чтобы в палате находились Юля или отец. И вдруг она произнесла равнодушным голосом, глядя в потолок:

– Мама, а Ника знает?

– Что? – встрепенулась