Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
Дверь за ними закрылась.
Дальше был обычный приём. Пришла бабушка с шиншиллой, которая перестала есть, потому что внук поменял ей опилки на какие-то ароматные, с хвоей.
Пришёл молодой человек с ящерицей, у которой отпала половина хвоста, и долго не верил мне, что хвост отрастёт. Смолина ушла наверх к прорабу, который пришёл раньше срока и требовал показать ему щиток. Ксюша пересчитала оставшиеся флаеры, их было девять, и повесила один на дверь.
В начале первого, когда я выписывал рецепт на ящерицу, зазвонил рабочий телефон.
Ксюша была в подсобке. Я снял трубку сам.
— Клиника Покровского, — сказал я. — Слушаю.
В трубке кто-то тяжело дышал, а за этим дыханием я слышал грохот, будто на пол один за другим падали стулья.
— Алло, — сказал молодой и очень растерянный мужской голос. — Я по бумажке звоню, там кошка с сумкой. Это скорая для зверей? Приезжайте. Оно не пролезает в дверь.
Глава 6
— Где оно застряло? — спросил я. — В какой двери?
В трубке опять что-то грохнуло, и парень, отвернувшись от телефона, крикнул кому-то в сторону: «Да стой ты, стой!» Потом голос вернулся ко мне.
— В кухонной. То есть из кухни, в коридор. Голова у меня в коридоре, а всё остальное там. Я его кормом звал, он полез и встал. И задом в кухне всё сносит, стулья уже все на полу…
— Кто он? Какой вид?
— Енот. Бублик. Кислотный, — парень заторопился, будто я уже собрался отказать. — У меня справка на него есть, и прививки, всё как положено, я не какой-нибудь. Он вчера был нормальный. Толстый, но нормальный. А сегодня встал в дверях, и всё, ни туда ни сюда. И мокрый какой-то. Косяк под ним шипит.
Шипящий косяк мне не понравился. Кислотный енот выделяет кислоту через шерсть, когда пугается или болеет, и косяк шипит, если её много. Испуганный енот обычно пятится и прячется, в дверях он не застревает.
— Слушайте меня внимательно, — сказал я. — Тянуть его не надо, ни за лапы, ни за шкирку. Голыми руками вообще не трогайте, у вас кожа слезет. Есть у вас пластиковая миска?
— Есть. Его.
— Налейте в неё воды и поставьте ему у морды, в коридоре. Он будет полоскать в ней всё подряд, пусть полощет, ему так спокойнее. Адрес.
— Заводская, семнадцать, — продиктовал парень. — Пятый этаж, квартира девятнадцать. Домофон не работает, дверь просто так открывается. Вы правда приедете? Это правда скорая? А то я думал, может, шутка, на бумажке кошка нарисована…
— Скорая, самая настоящая, с машиной и с ветеринаром, — ответил я. — Минут через сорок будем у вас. Поставьте сейчас миску, не дожидаясь нас, и стулья с пола не поднимайте, он их опять уронит.
Из подсобки, задом, с коробкой перчаток в обнимку, вышла Ксюша. Она услышала конец разговора и прижав к себе коробку, встала посреди приёмной.
— Это вызов? — спросила она шёпотом. — Михаил Алексеевич, это вызов? На скорую?
Я кивнул, прикрыв трубку ладонью, и Ксюша, поставив коробку прямо на пол, кинулась к стойке за тетрадью. Тетрадь она завела ещё вчера, расчертила на графы и подписала на обложке «Скорая. Вызовы», с завитушкой на букве «С». Графы до сих пор стояли пустые.
— Заводская, семнадцать, — продиктовал я, положив трубку. — Пятый этаж, девятнадцатая квартира. Кислотный енот, застрял в дверях, кличка Бублик. Хозяин молодой, напуган.
— Бублик, — Ксюша вывела кличку печатными буквами и обвела в рамку. — Первый номер! Михаил Алексеевич, вы понимаете, это первый номер! Надо же записать время, во сколько позвонили, я сейчас посмотрю…
Пока она смотрела на часы над дверью и записывала время с точностью до минуты, я набрал Саню. Он ответил после первого гудка, в трубке у него свистел ветер и хлопала дверь подъезда.
— Мих! Я на Строителей, тут ещё три подъезда осталось, потом…
— Сань, у нас вызов.
В трубке стало тихо. Секунды через две Саня шумно втянул воздух.
— Уже? — спросил он сипло. — Настоящий? Мих, я ж только сорок штук разнёс!
— Значит, кто-то из сорока уже позвонил. Кислотный енот застрял в дверях на Заводской. Подъезжай к клинике, я соберу сумку.
— Двадцать минут, — отрапортовал Саня. — Табличку ставлю! Мих, не уезжай без меня, слышишь? Это мой вызов, я эту идею придумал!
Я не успел ему ответить, Саня уже отключился. Я сунул телефон в карман халата и повернулся к процедурной.
С края стойки раздался шорох перьев. Феликс сидел там с утра, на том же месте, откуда требовал компенсацию, и всё это время делал вид, что дремлет. Теперь он открыл оба глаза и смотрел на меня.
— Комендант подумал, — объявил он. — Комендант готов сообщить.
— Феликс, у меня вызов.
— Именно поэтому, — Феликс переступил лапами и развернулся к флаеру, приклеенному скотчем к стойке рядом с ним. — Взгляните на этот документ, товарищ. Что на нём изображено?
Я взглянул. На флаере была Ксюшина кошка с сумкой через плечо, с красным крестом на сумке, и крупными цифрами номер телефона.
— Кошка.
— Кошка! — Феликс приподнял здоровое крыло, и перья у него на загривке встали дыбом. — Скорую помощь этого учреждения на бумаге для масс олицетворяет кошка. Кошка, которая на проверке не молчала, потому что на проверке её не было. Её вообще нигде не было, Ксения её выдумала! А комендант молчал. Комендант при инспекторе держал язык за клювом. И что получает комендант? Комендант получает кошку на агитационном листке!
— Я же не знала, — растерянно сказала Ксюша от тетради. — Феликс, я же просто кошку нарисовала, кошек все любят…
— Сову тоже все любят, — отрезал Феликс. — Просто им об этом не напоминают. Моя компенсация такова: на листке должна быть сова. Все двести листков перерисовать до вечера. Это справедливо, и это скромно.
Сорок листков с кошкой уже висели по подъездам на Строителей, а оставшиеся ехали сейчас с Саней к клинике. Перерисовывать их до вечера было некому и нечем, разве что Ксюше от руки по каждому листу.
— Вечером обсудим, — сказал я. — Сову я запомнил.
— Комендант запомнит, что его отложили, — ответил Феликс и, отвернувшись от меня, не мигая уставился на кошку на флаере.
Я пошёл собирать сумку.
Холодильная сумка стояла в процедурной на подоконнике, там, где её оставил Саня. Она была совсем новая, синяя, с белой молнией и ремнём через плечо. Я расстегнул её и почувствовал запах магазинного пластика. Внутри было пусто, только на дне лежала Санина записка: «Мих, сюда лекарства. Какие, ты знаешь».