Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
«…это моё… он мне это давал…»
От авторов:
Друзья! У меня теперь есть свой Telegram-канал! Буду делиться новостями о книгах, планами, мыслями и всяким интересным. Так что заходите, подписывайтесь, буду рад всех видеть!
Глава 8
Я положил ладонь на карман халата, и Шнурок заскрёб по сетке быстрее. Нос у него ходил вслед за моей рукой, а когда я убрал её, хорь опять уткнулся мордой в сетку напротив кармана.
«…моё… дай… он давал…»
— Ничего он тебе не давал, — сказал я ему. — Вернее, давал, но не это. Тебе это всё равно нельзя, ты третью ступень держишь, и держишь хорошо. Не порть мне график.
Я говорил это больше для себя. Хорю слова были не нужны, ему нужен был флакон, а он лежал у меня в кармане. Я встал и, не убирая руки с кармана, вышел из бокса в коридор. Через перегородку было слышно, как он скребёт ещё секунд десять. Потом всё стихло.
Я вынул флакон, поставил его на подоконник в коридоре и вернулся в бокс с пустыми руками.
Шнурок лежал у сетки, вытянув передние лапы, и даже не повернулся в мою сторону. Ноздри у него дрогнули раз-другой и успокоились. Я присел у перегородки и протянул руку ладонью вверх к сетке. Хорь обнюхал пальцы, чихнул и, отвернувшись, поплёлся на подстилку.
«…не то… спать…»
Значит, тянулся он не ко мне. Его тянуло к тёмному флакону с пипеткой, с самодельной наклейкой «Бодрость», который хозяин Бублика капал еноту в корм как витамины. Подпитку Шнурок получал до сих пор, по листу, ступенями, из флаконов Ветшева, и запах её он знал лучше, чем запах собственной миски. Хорь узнал «Бодрость» с первого вдоха. По Ядру Бублика я это понял ещё днём, а Шнурок подтвердил носом, и нос у него в этом деле был не хуже анализатора.
Я забрал флакон с подоконника, сходил в процедурную за пакетом с застёжкой и опустил его туда. Маркер нашёлся у Ксюшиного журнала, который она забыла на тумбочке. На пакете я написал: «Заводская, 17, пятый этаж. Изъято у владельца кислотного енота. Не открывать», подумал и поставил дату с подписью. Подпись вышла такая, что разобрать её мог только я, и то не с первого раза.
В холодильнике процедурной на средней полке стояли флаконы Ветшева, подписанные его почерком, по одному на каждого зверя второй и третьей ступени. Свой пакет я положил отдельно, на нижнюю полку, чтобы никто в ночную смену не перепутал, и запер холодильник на ключ.
Потом я вернулся к первому боксу.
Листок со ступенями отвыкания висел у клетки Шнурка ещё с того дня, когда я расписывал ему график. Его прилепили скотчем к стене, и за это время листок обтрепался по краям, а в двух местах кто-то поставил на нём кружку. Ступени были разбиты по часам, рядом с каждой стояла галочка или подпись того, кто давал Шнурку его порцию. Почерк Смолиной и Ксюши, Денисов с его аккуратными цифрами и одна закорючка Ветшева, похожая на рыболовный крючок.
Я отклеил листок, вынес его в коридор и снаружи, на уровне глаз приклеил его на дверь бокса. Под последней графой я провёл ручкой ещё одну и написал над ней: «Кто подходил к боксу. Время. Что делал». Внизу приписал крупно: «Сверх листа ничего не давать. Ни капли. Даже если очень просит».
Последнюю фразу я подчеркнул два раза. Шнурок умел просить так, что у Ксюши разрывалось сердце, и я знал это по себе. Если дежурный в ночь пожалеет хорька и капнет ему «чуть-чуть, для бодрости», от моего графика останется одна бумажка на двери.
Я отступил на шаг и посмотрел на дверь. Листок висел ровно. С двери на меня глядели мои собственные печатные буквы, и выглядело всё это очень официально, почти как предписание Зыкина.
— Не обижайся, — сказал я через дверь. — Это не тебе. Это ночной смене, она тебя жалеет.
Из бокса никто не ответил. Шнурок спал.
В приёмной горел только верхний свет над стойкой. Ксюша сидела под ним с тетрадью вызовов, раскрытой на первой странице, и грызла колпачок ручки.
— Михаил Алексеевич, а во сколько вы закончили у енота? — спросила она, едва я показался в дверях. — Мне графу закрыть надо, а я не знаю. Я написала «вечер», а потом стёрла, потому что «вечер» — это не время, это настроение.
— Без двадцати пять мы вышли из квартиры, — сказал я. — Потом ещё лифт, но лифт в вызов не входит, лифт — это отдельное приключение, его в тетрадь писать не надо.
Ксюша вписала время, полюбовалась на заполненную строчку и, вздохнув, перевернула страницу. Вторая строчка, кошка с третьего этажа, пока оставалась незакрытой.
Феликс сидел на краю стойки, нахохлившись, и следил за дверью. Флаер с его совой уже висел на стекле входной двери, приклеенный скотчем за четыре угла. Сова на нём была кривая, с одним глазом больше другого, и смотрела на улицу с таким выражением, что прохожие, наверное, ускоряли шаг.
Минивэн подъехал через час. Саня, которого я ещё по дороге к Кувалде развернул звонком за Денисовым, опять заехал колесом на газон, мне было слышно из приёмной, как хрустнул бордюр. Саня вошёл первым, с пакетом в руке, и от пакета по приёмной пошёл запах жареного теста с капустой. Денисов вошёл за ним, держа под мышкой пустую холодильную сумку.
— Живая, — поставив сумку на пол, сказал Денисов. — Михаил Алексеевич, кошка живая, остыла. Я первым делом послушал Ядро, как вы сказали. Частило, сильно, ударов под двести, и короткие, рваные паузы. Я капнул охлаждающий, половину флакона, потом подождал и ещё треть. На второй трети она легла на бок и стала дышать ровнее.
Денисов говорил ещё с остановками, подбирая слова, но к концу рассказа выпрямился.
— Дома оставил, — продолжил он. — Хозяйка просила забрать в клинику, а я подумал, что в дороге её растрясёт и дома ей будет лучше. Завтра утром позвоню, спрошу, ест ли.
— Правильно подумал, — сказал я. — Чем кормила?
Денисов полез во внутренний карман куртки и достал второй флакон. Он был такой же тёмный, с пипеткой вместо крышки, и с той же самодельной наклейкой, только «Бодрость» на ней была написана другой ручкой, синей.
— Вот этим. В корм, по три капли утром и вечером. Хозяйка сказала, что сосед с восьмого этажа принёс, для бодрости, и кошка первые