Лучше меня не найдешь - Елена Левашова

– Ничего. Известно только, что он находится в квадрате 72-Б. Попробуйте пробить по базе всех Николаев с тюремным прошлым, кто был мобилизован в наши края за последние два года.

Слышно, как щелкают клавиши.

– Есть один подходящий, – протягивает дежурный. – Сидоров Николай Андреевич, семьдесят девятого года рождения. Пять судимостей, пожизненный срок заключения. Последний раз призывался из колонии строгого режима в прошлом году. Как раз в наши края… Но без фотографии идентифицировать сложно.

– Он в строю?

– Минуту… Нет. Числится пропавшим без вести уже год как. Группа попала в засаду в том самом районе, никого не нашли.

– Спасибо.

Он числится пропавшим без вести год, а я только что видел его живым и здоровым, разминающим плечи на пороге элеватора… Значит, он не в плену, а… прячется и явно не хочет, чтобы его находили. А если там и наши ребята – то в каком статусе? Гостей, союзников или узников?

Нахожу Киру в ее комнатке. Она сидит на кровати, расчесывая мокрые после душа волосы…

– Есть новости, – говорю я, присаживаясь на стул напротив. Она поднимает на меня полный надежды взгляд.

– Слушаю.

– Я кое-что выяснил про того человека. Он наш, вернее, был нашим. Числится пропавшим без вести уже год. Надежда в ее глазах гаснет.

– Что это значит?

– Это значит, что он, скорее всего, дезертир. И он там не один. Мы не знаем, что они там делают? Может, там и наши мальчишки. А может, и нет.

Она молчит, переваривая услышанное.

– И что теперь?

– Теперь нам нужны доказательства. Моих слов недостаточно, чтобы подняли целую группу и спланировали операцию по захвату элеватора. Я идиот, Кира – не сделал ни одного снимка. Перископ умеет фотографировать, а я даже не подумал, что фотки могут понадобиться…

– Я правильно понимаю, что нам…

– Да. На следующей неделе нам придется вернуться. Мне нужно сфотографировать его… Только тогда я смогу потребовать проведения полноценной разведки боем и запросить подкрепление… Возвращаться туда опасно, но это наш единственный шанс.

– Когда едем? – тихо спрашивает она. – Я чувствую, что Миша там, Ром… Если тот мужик – зэк, он «пропал без вести» не просто так – он отсиживается, готовится к чему-то… Скорее всего, он хочет что-то потребовать от государства – например, полное погашение судимости.

– Я тоже так считаю… Но почему так долго?

– Не знаю… Спросим, когда представится возможность…

– Хорошо, отдыхай. И расскажи все Игоревичу, пусть прикроет тебя на следующей неделе.

– Окей, пока.

Глава 28.

*Кира*

Дни до нашего повторного похода превращаются в сплошной, вязкий кошмар.

Я работаю на износ. Раненые поступают без конца. Я режу, шью, вправляю, вытаскиваю осколки, останавливаю кровь. Мои руки по локоть в чужой крови, но это единственное, что заглушает мою боль…

Стоя над операционным столом, я не думаю о пропавшем сыне или зэке с прокля́того элеватора… В такие моменты для меня есть только пациент. И моя задача – вытащить его. Заставить его сердце биться дальше.

Иногда у меня получается – тогда я чувствую глухое, острожное удовлетворение. Неуклюже стягиваю шапочку и бреду в ординаторскую… Пью растворимый кофе, а потом возвращаюсь в операционную.

А иногда – нет.

Вот и сейчас я теряю мальчишку лет двадцати… Я и моя команда четыре часа пытались обмануть смерть, но она оказалась хитрее.

Когда монитор издает ровный, длинный, ненавистный мне писк, внутри что-то обрывается.

– Время смерти 15.35… – произношу сипло.

Выхожу из операционной, снимаю перчатки и маску. Дохожу до своей крошечной комнаты, сажусь на кровать и только тогда позволяю себе заплакать.

Я плачу не только по этому мальчику – по своему Мишеньке, брату Ромы и по себе… Слезы текут по щекам, и я не вытираю их. Бессилие – страшная вещь – особенно для врача.

Находиться в четырех стенах невыносимо… Вечером юркаю в душ, пытаясь смыть с себя уныние, переодеваюсь в чистое, накидываю куртку и выхожу на улицу. Иду к лесополосе, граничащей с частью…

Кажется здесь, под кронами сосен, чуть легче дышать. Сумрак скрадывает очертания, тишина успокаивает истерзанные нервы.

Бреду по тропинке, сама не зная куда, останавливаюсь на небольшой полянке. Лунный свет пробивается сквозь ветви высоченных деревьев, рисуя на земле дрожащие, серебристые узоры.

– Не лучшее место для прогулок в одиночестве – протягивает Роман, бесшумно выплывая из чащи.

– Извини… Не знала, что сюда нельзя, – тихо отвечаю я, утирая ладонью влажные щеки.

– Здесь небезопасно. Что ты здесь делаешь, Кира?

Я пожимаю плечами.

– Пытаюсь дышать. В медсанчасти сегодня закончился воздух.

Он останавливается в шаге от меня. Высокий, сильный, почему-то рядом с ним я мгновенно успокаиваюсь… И ничего не боюсь…

– Тяжелый день? – спрашивает он мягко.

Киваю, и новый комок слез подступает к горлу.

– Я только что потеряла пациента. Мальчишку. Он умер у меня на столе.

– Ты сделала все, что могла.

– Нет! – выкрикиваю я, и мой голос срывается. – Не все! Если бы я сделала все, он был бы жив! Я не смогла… Я не бог, Роман. Я просто человек, и я не смогла его спасти!

Слезы снова текут ручьем. Черт… Как же стыдно – за слабость, бессилие, малодушие… Закрываю лицо ладонями, пытаясь успокоиться…

Рома подходит ближе и слегка сжимает мои плечи…

– Посмотри на меня, – протягивает он твердо. – Мы все здесь теряем людей, Кира. Каждый день, черт… Твоя работа – давать им шанс, и ты его дала. Ты боролась за него. Это все, что любой из нас может сделать. Ты не Бог, да… Не вини себя, Кир…

Он осторожно стирает слезы с моих щек, заставляя мое сердечко биться чаще…

– Это ужасно, Ром… Ты не представляешь, каково это…

– Думаешь, я не хоронил своих ребят? Не закрывал глаза тем, кто еще утром смеялся рядом со мной? Я знаю, каково это. И я знаю, что если позволить этому сожрать тебя, ты умрешь раньше, чем тебя настигнет пуля…

Мы стоим так близко, что я чувствую тепло его тела. Он пахнет лесом, дымом и чем-то еще, терпким и мужским.

– Но как? – спрашиваю я, глядя в его темные глаза. – Как не позволить?

– Находить то, ради чего сто́ит жить, – чуть слышно произносит