Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
— Я приехал за пенсионером, который неделю раздавал у рынка подпитку и светил на зверей хорошим браслетом, — сказал Гольдман. — Как его зовут, мне сообщили пять минут назад. Подпитка в городе, Михаил Алексеевич, у меня за последний месяц, после фонда, вызывает очень большой интерес.
Он сказал это спокойно, но пальцы у него на колене сжались, а потом разжались.
Я смотрел сбоку на его руки и седину у виска. Прибирать за собой так не приезжают. Он приехал за ответом, и ответ ему был нужен сильнее, чем мне, так же, как тогда, когда я рассказал ему про фонд.
— Давид Маркович, — сказал я. — Виктор Сергеевич на рынке, когда Саня его догнал, кое-что кричал. Он сказал, что коробки ему давал кто-то, кого он не знает по имени. И что этот человек работает на человека с питомником грифонов.
Гольдман очень медленно повернул ко мне голову.
— Вот как, — сказал он.
— Я знаю в городе одного человека с питомником грифонов, — сказал я.
— Я тоже, — Гольдман смотрел на меня без улыбки. — И вы сейчас, Михаил Алексеевич, сидели на этой скамье полтора часа и думали, не я ли это. Не надо, не отвечайте. Я бы на вашем месте думал то же самое. Я бы, честно говоря, и на своём месте так думал, если бы не знал наверняка, что это не я.
Он помолчал, глядя на дверь, за которой скрылся дежурный.
— Вы спросили меня тогда, кто посоветовал мне управляющего фонда, — сказал он негромко. — Я сказал, что знаю, и обещал задать вопросы. Я их задал. Ответы, Михаил Алексеевич, такие, что я с тех пор ищу человека у себя. Среди своих. Кто-то из тех, кто ест мой хлеб, направил мои деньги в фонд и, видимо, он же возит подпитку на рынок. Я его не нашёл. Но теперь, кажется, у нас есть пенсионер, который его видел.
Из глубины коридора вышел дежурный, за ним грузный полковник с папкой в руках, на ходу застёгивающий китель.
— Давид Маркович, — сказал полковник. — Прошу прощения, совещание.
— Иван Петрович, — Гольдман поднялся. — Это я прошу прощения, что отрываю. Два слова, если позволите.
Они отошли к окну. Говорили недолго. Я видел, как полковник кивнул, потом ещё раз, потом посмотрел на нас с Саней поверх Гольдманова плеча и кивнул в третий раз, уже дежурному. Дежурный вернулся к своему столу и выдвинул лоток.
— Покровский, Шестаков, — сказал он. — Забираем вещи, расписываемся. Свободны.
— Как свободны? — Саня вскочил. — А дело?
— Заявления от гражданина не поступало, — сказал дежурный и впервые за день почти улыбнулся. — Гражданин от заявления отказывается.
— А он откуда знает, что отказывается? — зашептал мне Саня. — Его ж никто не спрашивал.
— Сейчас спросят, — забирая телефон, сказал я.
Гольдман вернулся от окна, застёгивая пальто.
— Михаил Алексеевич, — сказал он. — Иван Петрович любезно разрешил мне поговорить в кабинете с Виктором Сергеевичем. Десять минут. Я бы хотел, чтобы вы были при этом. Вы знаете про капли больше меня, а я знаю про своих людей больше вас. Вместе, скажем так, мы знаем ровно столько, сколько нужно.
— Саня?
— Александр подождёт здесь, — Гольдман улыбнулся Сане. — С Семёном. Семён, кстати, тоже любит собак. Расскажите ему про Кувалду, он оценит.
Семён у двери не изменился в лице, но Саня, кажется, воспринял это как разрешение и тут же к нему пересел.
Кабинет, куда нас провёл дежурный, был маленький, с окном на двор и тремя стульями вокруг стола. На столе лежала изъятая коробка с флаконами. Виктора Сергеевича привели через минуту. Он шёл, держась за скулу, и пальто на нём было всё так же в пыли, а шляпу, видимо, так никто и не подобрал. Увидев Гольдмана, он остановился в дверях.
Гольдмана он сразу узнал: губы у него побелели, а рука замерла у скулы. Про Давида Марковича Гольдмана этот человек знал больше, чем говорил на рынке.
— Садитесь, Виктор Сергеевич, — сказал Гольдман, показывая на стул напротив. — Будьте добры. Вы ведь всем говорите «будьте добры», я слышал. Хорошая привычка. Редкая.
Виктор Сергеевич сел. Дежурный закрыл за собой дверь.
— Меня зовут Давид Маркович Гольдман, — сказал Гольдман, садясь напротив и сложив руки на столе. — Хотя, мне кажется, вы это знаете. Доктора Покровского вы тоже уже знаете. Я не буду вам угрожать, Виктор Сергеевич. Я этого не умею и не люблю. Я просто расскажу вам, как обстоят дела, а вы сами решите, что вам выгоднее. Договорились?
Виктор Сергеевич молчал.
— Дела обстоят так, — продолжил Гольдман тем же ровным голосом, каким, наверное, обсуждал с покупателем цену грифона. — На столе коробка. В ней подпитка, от которой у доктора три пациента. Если доктор напишет акт, коробка уйдёт в надзор, а надзор, Виктор Сергеевич, в отличие от Ивана Петровича, со мной не обедает. Там спросят, откуда коробка. Вы скажете, что не знаете. Вам не поверят, потому что вы неделю светили браслетом на чужих котов и писали адреса. И тогда это будет ваша коробка. Целиком. Со всеми енотами и хомяками, которые после неё не встанут.
— Это не моё, — хрипло сказал Виктор Сергеевич. — Я уже сказал. Я ничего не знаю.
— А теперь другой вариант, — Гольдман не обратил на его слова никакого внимания. — Вы рассказываете мне, от кого получали коробки. Я нахожу этого человека. Акт пишет доктор, но в акте коробка с рынка, найденная у неустановленного лица, и вы в нём проходите как пенсионер, которого использовали втёмную. Вы ведь и сами так думаете, правда? Что вас использовали.
— Я ничего не знаю, — повторил Виктор Сергеевич, но голос у него дрогнул.
Гольдман вздохнул и откинулся на спинку стула.
— Виктор Сергеевич, — сказал он. — Не говорите мне, что ничего не знаете. Вы знаете, кто я. Вы побелели в дверях. Кто ничего не знает, на меня так не смотрит. И браслет у вас на руке, позвольте, стоит больше, чем ваша пенсия за год. Такие браслеты пенсионерам просто так не дарят. Их дарят за работу.
Виктор Сергеевич спрятал руку с браслетом под стол.
Вежливость у Виктора Сергеевича кончилась ещё на рынке, злость у поддонов, и теперь у него осталось одно «я ничего не знаю». Гольдман каждый раз пропускал это мимо ушей. Виктору Сергеевичу надо было показать, что