Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
В дверь стукнули, и она тут же открылась. Вошёл Иван Петрович с папкой, уже застёгнутый на все пуговицы. Он остановился у порога, оглядел нас троих и коробку на столе, и по его лицу было видно, что десять минут, которые он дал Гольдману, давно кончились.
— Давид Маркович, — сказал он. — Мне ехать надо. Что решили?
— Иван Петрович, гражданин заявления писать не будет, — Гольдман поднялся. — Ни к кому претензий не имеет. Он упал, когда бежал, и сам об этом жалеет. Правда, Виктор Сергеевич?
— Об поддоны, — поспешно закивал Виктор Сергеевич, трогая скулу. — Они там лежат как попало, я под ноги не посмотрел и споткнулся. Никто меня не трогал, Иван Петрович.
Полковник посмотрел на его скулу, потом на коробку. Спрашивать, откуда на скуле след кулака, он не стал.
— Гражданин свободен, — сказал он. — Документы занесёте дежурному в течение недели, иначе выпишу штраф. Коробка остаётся у нас до выяснения. Отдадим, когда скажете, чья.
— Разумно, — кивнул Гольдман. — Спасибо, Иван Петрович. За мной обед.
— За вами их уже три, — сказал полковник и вышел, не дожидаясь ответа.
Мы остались втроём. Гольдман взял со стола перчатки и, натягивая их, заговорил тише, чем обычно.
— Михаил Алексеевич, одна просьба. В коридоре и дальше, при моих людях, про вокзал ни слова. При Семёне тоже. Особенно при Семёне.
— Вы же ему доверяете, — сказал я. — Одиннадцать лет без единой царапины.
— Доверяю, — Гольдман застегнул вторую перчатку и посмотрел на дверь. — Поэтому и прошу. Я ищу человека среди своих, Михаил Алексеевич, и хочу, чтобы этот человек сегодня ничего не знал, кроме того, что я скажу им всем. А сказать я собираюсь глупость. И ещё. Будьте любезны, не делайте в коридоре удивлённое лицо. Оно у вас очень выразительное.
В коридоре Саня сидел на скамье рядом с Семёном и рассказывал. Судя по тому, как Семён держал руки на коленях, рассказ шёл уже долго, без перерыва, и Семён давно перестал искать в нём паузу.
— … и вот он, значит, первые три дня вообще не ел, — Саня показывал руками, какой величины миска. — Нюхает и отходит. Я уж думал, всё, характер у него. А Мих говорит: у него суставы, ему простой корм нельзя. Он у нас после боёв, понимаешь, у него внутри всё ремонт. Ну я и пошёл в ветаптеку, а там этих мешков, как на складе. Синий надо, для суставов. Я взял синий. Так он, ты представляешь, в первый же вечер миску вылизал так, что она блестела, как будто её мыли!
— А он у тебя крупный? — спросил Семён.
— Да здоровенный! — с гордостью ответил Саня и отмерил ладонью себе по пояс. — Вот такой в холке, а он ещё не набрал. А лапы вот такие. Если на диван ляжет, то диван его, а ты на полу.
— А на каком поводке ты его водишь?
— Брезентовый, широкий. Кожаный он перегрыз.
— И сколько он у тебя съедает за день? — Семён чуть повернул к нему голову.
— Миску утром и миску вечером, с горкой, — отрапортовал Саня. — А потом ещё сидит у мешка и смотрит на меня так, будто я его неделю не кормил.
Семён кивнул, будто запоминал. Мне вдруг пришло в голову, что за одиннадцать лет на одном водительском месте человек, наверное, наслушался историй, и эта, про пса, вылизывающего синюю миску, была у него, может быть, не самая плохая.
— О, Мих! — Саня вскочил, увидев нас. — Ну что? Всё? Мы свободны? Дед что сказал?
Я вспомнил про лицо и, по-моему, сделал его скучным.
— Дед перепуган, — сказал я. — Пойдём, на улице расскажу.
Гольдман прошёл мимо дежурного, вежливо попрощавшись с ним за руку, и, уже у дверей, достал телефон и коротко сказал в него: «Сергей, вы где? Хорошо. Подождите у машины». Виктор Сергеевич шёл за ним, держась поближе к Гольдману и подальше от Сани. Дежурный проводил его долгим взглядом, в котором читалось, что документы дед, скорее всего, не занесёт.
На крыльце было холодно и светло после коридора. Машина Гольдмана стояла у тротуара, а рядом, прислонившись к соседней, попроще, ждал молодой человек в тёмном пальто, с кожаной папкой под мышкой и телефоном в руке. Он выпрямился, увидев Гольдмана, и убрал телефон в карман.
— Давид Маркович, — сказал он. — Я из офиса, как вы просили. Бумаги для Ивана Петровича нужны?
— Не нужны, Сергей. Всё уже решили без бумаг, — Гольдман спустился с крыльца и остановился между ним и Семёном, который вышел следом за нами и встал у водительской двери. — Раз уж вы оба здесь, скажу сразу, чтобы потом не пересказывать. Дело пустое. Пенсионер, — он кивнул через плечо на Виктора Сергеевича, жавшегося у перил, — перепугался до полусмерти и знает только одно: какой-то молодой человек носил ему коробки, без имени, без фамилии, и сказал, что работает на меня. Больше ничего. Ни телефона, ни машины, ни адреса. Кто-то шутит, прикрываясь моим именем, и пенсионера использовал втёмную. Отпускаем его домой, пусть пьёт корвалол.
Сергей внимательно слушал, наклонив голову.
— Записать, Давид Маркович? Приметы, может, какие-то?
— Нечего записывать. Он даже лица толком не запомнил, говорит, все молодые теперь на одно лицо, — Гольдман улыбнулся. — Я полагаю, это шутка какого-нибудь конкурента. Займусь при случае.
Я стоял рядом и старательно ничего не делал лицом. Врал Гольдман легко и с удовольствием, и, если бы я не сидел полчаса назад в кабинете, поверил бы ему сам.
Виктор Сергеевич на последних словах удивлённо посмотрел на Гольдмана, открыл рот. Я на всякий случай встал между ним и Сергеем, будто поправляя ему воротник.
— Пальто у вас в пыли, Виктор Сергеевич, — сказал я громко. — Давайте отряхнём, а то люди подумают, что вас по асфальту валяли.
— Меня и валяли, — пробормотал он, но рот закрыл.
— Так вот, — Гольдман повернулся к своим. — Сегодня вы мне больше не нужны. Оба. Сергей, поезжайте в офис и разберите, будьте добры, письма за неделю, там их, кажется, гора. Семён, отгоните машину домой и отдыхайте до вечера. Если понадобитесь, я позвоню. Я поеду с доктором на такси, хочу посмотреть, что там за ремонт на втором этаже, за который я плачу.
— Давид Маркович, я могу отвезти, — сказал Семён. — Мне не трудно.
— Знаю, — Гольдман хлопнул его по плечу. — Поэтому и отпускаю. Вы сегодня