Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
Семён посмотрел на него, потом на меня, кивнул и открыл водительскую дверь.
— А дед? — спросил Сергей.
— Деда мы довезём, он живёт по дороге, — сказал Гольдман. — Доктор хочет посмотреть ему скулу. Профессиональная, скажем так, деформация.
Я достал из кармана телефон и впервые за день посмотрел на экран. Там висели три пропущенных от Смолиной и сообщение от Ксюши из одного слова: «Живы?» Я написал ей «Живы, едем» и только потом заметил, что Саня стоит рядом и смотрит на меня с таким выражением, будто сейчас лопнет.
Семён уже взялся за дверь, но обернулся к Сане.
— Пса своего береги, — сказал он. — И синий не меняй, раз ест.
— Не поменяю! — заверил Саня. — Ты заезжай, познакомлю. Он чужих не любит, но ты нормальный, я тебе свистну.
Семён коротко кивнул и сел за руль. Машина отъехала от тротуара, и Саня помахал ей вслед. Сергей постоял ещё, глядя на перекрёсток, потом попрощался с Гольдманом за руку, сел в свою машину и уехал в другую сторону.
Такси Гольдман вызвал к соседнему углу. Мы дошли туда вчетвером: Гольдман впереди, Виктор Сергеевич за ним, мы с Саней позади. Виктор Сергеевич несколько раз хватался рукой за голову, туда, где у него была шляпа, и каждый раз с огорчением убирал руку.
В такси Гольдман сел вперёд, мы трое уместились сзади, Виктор Сергеевич посередине. Машина тронулась, и Саня наклонился ко мне через деда.
— Мих, — зашептал он громко, на весь салон. — А зачем он своим наврал?
Я посмотрел на затылок Гольдмана. Гольдман, не оборачиваясь, поднял руку в перчатке и чуть качнул ладонью: можно.
— Затем, что ему нужно, чтобы кто-то из его людей сегодня кое-куда пришёл, — сказал я. — Дед оставляет тетрадь на вокзале, в ячейке камеры хранения. Сегодня до шести. Кто её забирает, дед не знает. Мы положим туда тетрадь и посмотрим, кто придёт.
Саня открыл рот и, посмотрев на Виктора Сергеевича так, будто тот тоже был в заговоре, закрыл его снова.
— Это засада, что ли?
Глава 13
— Это наблюдение, — поправил с переднего сиденья Гольдман. — Засада, Александр, это когда с оружием. А мы будем сидеть на скамейке и пить кофе из автомата. Кофе там, говорят, ужасный.
— А наврал он своим, чтобы свои не знали, — продолжил я. — Кто-то из его людей работает ещё на кого-то, и он хочет знать, кто.
Саня переваривая, помолчал. Потом, округлив глаза, он повернулся к спинке переднего сиденья всем телом, насколько позволял Виктор Сергеевич посередине.
— Давид Маркович, — сказал он почти шёпотом, — вы что, на Семёна думаете?
— Я ни на кого не думаю, — глядя в лобовое стекло, ответил Гольдман. — Если бы я на кого-то думал, я бы отпустил одного. А я отпустил обоих. Я не знаю, Александр. И очень хочу знать это к шести часам.
Таксист, немолодой мужчина в кепке, слушал всё это невозмутимо и только раз глянул на Саню в зеркало.
Саня откинулся назад и затих. Тишина у Сани длилась обычно секунд пять, и в этот раз она продлилась примерно столько же.
— Мих, — сказал он упавшим голосом. — Я ж ему час про Кувалду рассказывал. И про миску, и про белок. И как мы за дедом бежали, тоже рассказал. Как я его в прыжке. И про поддоны.
— Про поддоны можно, — сказал я. — Это и так весь рынок видел.
— А про вокзал вы ему рассказывали, Александр? — спросил Гольдман, по-прежнему не оборачиваясь.
— Да я сам про вокзал только сейчас узнал! — возмутился Саня. — Откуда мне про вокзал? Я в коридоре сидел. Мне никто ничего не говорил, я про собак говорил!
— Вот и прекрасно, — сказал Гольдман, и по голосу было слышно, что он улыбается. — Продолжайте в том же духе. Про собак можно сколько угодно.
Виктор Сергеевич, сидевший между нами неподвижно, вдруг осторожно спросил:
— А мне на вокзале что делать? Как обычно?
— Вы это уже умеете, Виктор Сергеевич, вам и учиться ничему не надо, — отозвался Гольдман. — Только тетрадь будет другая.
Я тем временем набрал Смолину. Она ответила с первого гудка ровным голосом, но сразу заговорила о трёх звонках. Я понял, чего ей стоило так его выровнять.
— Михаил Алексеевич. Я звонила вам трижды. Час вышел ещё до того, как я набрала первый раз.
— Телефон лежал в лотке у дежурного, Екатерина Андреевна. Нас отпустили. Дело не завели, заявления нет.
— Кто помог?
— Давид Маркович. Он приехал сам, ему передали, — я покосился на Гольдмана. — Ксюша ему не звонила, это я на всякий случай говорю, чтобы она не переживала.
— Она переживает с одиннадцати сорока, ей уже всё равно, — сказала Смолина. — Вы едете в клинику?
— Едем. Я, Саня, Давид Маркович и дед.
В трубке помолчали.
— Какой дед?
— Тот самый, Екатерина Андреевна, с рынка, который раздавал капли. Вы не беспокойтесь, он смирный и всех зовёт по отчеству.
— Михаил Алексеевич, — голос у Смолиной не изменился, но я хорошо представлял, как она сейчас нахмурилась. — Зачем нам в клинике дед с каплями?
— Ему надо кое-что переписать под присмотром, а присматривать сегодня, кроме нас, некому. Приеду и объясню по порядку, в машине всего не расскажешь.
— Объясните, — сказала она. — Обязательно. Илья осмотрел Феликса, если вам интересно. Что нашёл, он скажет вам сам. Нам не сказал.
— Я ему сам разрешил, — сказал я. — Пусть ждёт, я приеду и спрошу. Через полчаса будем.
Дом Виктора Сергеевича стоял через два квартала от рынка, серая пятиэтажка с облупленным козырьком над подъездом. Таксист остановился, и Гольдман попросил его подождать.
— Саня, сходи с ним, — сказал я. — Тетрадь и документы.
— Есть, — Саня выскочил из машины и галантно открыл дверь деду. — Прошу, Виктор Сергеевич. Только по лестнице не бегите, я вас уже один раз догонял.
Виктор Сергеевич поглядел на него с обидой, но из машины вылез. Они скрылись в подъезде.
Гольдман повернулся ко мне впервые за всю дорогу.
— Ваш Александр очень хороший человек, Михаил Алексеевич, — сказал он. — Я понял это ещё в коридоре. Семён за одиннадцать лет при мне ни разу не задал столько вопросов про чужую собаку.
— Он всем про Кувалду рассказывает. Это у него вместо погоды.
— Вот поэтому я и не стал его ни о чём просить, — Гольдман снова отвернулся к лобовому стеклу.