Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
— Пиши: Кирпичная, двести сорок, — из-за моего плеча подсказывал Саня. — Квартира тыща.
— Нет на Кирпичной двухсотого дома, — сказал Виктор Сергеевич.
— Так в этом и смысл!
— Смысл в том, чтобы он поверил, — сказал я. — Кирпичная, сорок два, квартира восемь. Пишите.
Виктор Сергеевич написал. Я заметил, как он, записывая адрес, чуть шевелит губами. Переписывал он старательно, буква к букве, и злиться на него из-за этой старательности у меня почему-то не выходило.
Записей было двадцать шесть. На пятнадцатой Виктор Сергеевич остановился и отложил ручку.
— Барышня, — сказал он, не поднимая глаз от тетради. — А енот этот, с пятого этажа. Бублик. Он как сейчас?
Ксюша посмотрела на меня. Я кивнул.
— Живой, — сказала она. — Михаил Алексеевич его тогда вытащил. Завтра его к нам ведут на осмотр. Посмотрим, что у него с Ядром после вашей бодрости.
Виктор Сергеевич кивнул, взял ручку и продолжил писать. Больше он до конца тетради ни о чём не спрашивал, только пил чай и переворачивал страницы.
Когда он дописал последнюю запись, по лестнице спустился Гольдман. На рукаве пальто у него белела строительная пыль, и он, судя по лицу, был доволен.
— Линолеум хороший, — сообщил он мне. — Екатерина Андреевна держит бригаду лучше, чем я своих смотрителей в питомнике. Готово?
Я протянул ему старую тетрадь деда. Гольдман полистал её, задержавшись на нескольких страницах, и убрал во внутренний карман пальто. Тетрадь туда едва поместилась, и пальто на нём сразу оттопырилось на груди.
— Михаил Алексеевич, — сказал он. — Проводите меня к вашему Петровичу. Я обещал ему не мешать и хочу, чтобы вы это видели.
Дверь лаборатории была прикрыта. Я постучал, хотя обычно не стучу. Из-за двери донеслось недовольное «да», и я открыл.
Петрович сидел у микроскопа спиной к нам, в сером халате поверх свитера, и, не отрываясь от окуляра, что-то записывал в тетрадь, не глядя на страницу. На краю стола, под его же кружкой, лежал большой пакет, который я оставил утром, с надписью «Петровичу. Сравнить»: внутри флакон с Заводской и клок шерсти с Ладоги. Пакет был цел.
— Михаил Алексеевич, — сказал Петрович, не оборачиваясь. — Если вы за ватрушкой, то её съели. Если за пакетами, то я ещё не начинал.
— Я не за пакетами. Я привёл гостя.
Петрович обернулся. Посмотрел на меня, на Гольдмана за моим плечом, на белую пыль у Гольдмана на рукаве и снова на меня так, будто я привёл ему в лабораторию лошадь.
— Гостей сюда не водят, — сказал он. — Здесь реактивы. И тихо.
— Я постою на пороге, — немедленно сказал Гольдман и действительно остался на пороге, сложив руки за спиной. — Я обещал не мешать. Я здесь только смотрю. Как в музее.
Петрович посмотрел на него ещё раз, оценивая, можно ли этому человеку верить на слово, и, видимо, решив, что на пороге вреда от него немного, отвернулся.
— Что принесли?
Я достал из кармана браслет и положил перед ним на стол, изнанкой вверх.
— Браслет-сканер, из дорогих. Вы посмотрите на пластинку с изнанки, там маркировка. По-моему, мы с вами такую уже видели, но я хочу, чтобы вы сказали сами.
Петрович взял браслет двумя пальцами и поднёс к лампе. Подложив под него чистый лист бумаги, он выдвинул из-под стола лупу на штативе и наклонился. Смотрел он долго, ничего не говоря, и только раз на пару миллиметров поправил лупу.
— Откуда? — спросил он.
— С руки пенсионера. Дали в машине у рынка, сказали, что для исследования.
— Для исследования, — хмыкнул Петрович. — Ну-ну.
Он встал и, долго погремев ключами у железного шкафа в углу, выдвинул нижний ящик, набитый конвертами. Конверты у него были подписаны карандашом, мелко, с датами. Перебрав их пальцами, Петрович вытащил один, плотный, и вернулся к столу. Из конверта он выложил три снимка. Я сразу узнал третий из них: угол крошечного кристалла с гребёнкой контактов и строкой штампованных знаков в углу. Это был снимок импланта пчелы.
Петрович положил снимок рядом с браслетом и снова наклонился. Он смотрел попеременно в лупу и на снимок, и губы у него чуть шевелились.
— Серия та же, — сказал он и выпрямился. — Первые знаки, производитель, совпадают. Дальше партия другая, номера другие, но изделие то же самое. Тот же элемент, с той же гребёнкой, что у пчелы в голове. Только здесь он стоит в браслете и смотрит в запястье.
— Что он делает в браслете? — спросил я.
— То же, что у пчелы. Работает напрямую с Ядром, — Петрович постучал ногтем по пластинке. — В обычном браслете такого нет и быть не должно. Обычный браслет читает окно: уровень, энергию, состояние, и то с ошибками. Ему такая деталь не нужна, она стоит дороже, чем весь браслет. А этот, похоже, не только читает. Этот снимает сигнал и где-то его хранит. Где, я вам скажу, когда разберу. Если разрешите разобрать.
— Разобрать нельзя, — с порога подал голос Гольдман. — Простите. Это улика.
Петрович посмотрел на него с тем же выражением, с каким смотрел бы на лошадь, если бы та вошла в его лабораторию.
— Улику, молодой человек, разбирают, — сказал он. — Иначе это не улика, а сувенир.
Гольдман, которого молодым человеком не называли, наверное, лет тридцать, слегка поклонился.
— Тогда это пока сувенир, — сказал он. — Но очень дорогой для меня сувенир.
— Петрович, — сказал я. — В зале у Ильи такое могли сделать?
— Нет, — ответил он сразу. — Это не паяют на коленке. Это заводская партия. Такой элемент в розницу не продают, я вам ещё тогда говорил, его возят по договорам юрлицам. А эту серию сняли с производства очень давно. Пчела ваша ходила с ним годы. Значит, кто-то держит этот товар до сих пор и ставит его в новые браслеты.
— Где можно взять такую серию сейчас? — спросил Гольдман. — Если её давно сняли с производства.
Петрович снял очки и протёр их краем халата.
— Там, где её не сняли, — сказал он.
Гольдман на пороге помолчал. Пальцы, сложенные у него за спиной, сжались и разжались. Я смотрел на браслет и думал о Ветшеве. Подпитку ему привозили в канистре, а коробки с реагентом приходили откуда-то издалека. Теперь выходило, что тот же склад отправлял ещё и браслеты, а их раздавали пенсионерам у рынков. Зал Ветшева закрыли, а склад