Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
— Что он собранный, я знаю давно, Илья, а вот где у него шов, мне никто не показывал, — я подвинул табурет ближе. — Что с этим швом не так?
— Он играет, — Ветшев положил руку себе на ключицу, показывая место. — Шов держит, пока обе части бьются вместе. У сыча они вместе не бьются. Одна торопится, другая догоняет. Я дважды надавил, и оба раза мне под пальцы пришёл провал. Если по-бытовому, это как в шланге, где хомут ослаб. Вода идёт, но подтекает.
Смолина, стоявшая в дверях, сделала шаг внутрь и прикрыла за собой дверь.
— Каплями это не лечат, — продолжил Ветшев. — Охлаждающим тоже. Я пробовал на других, ещё до него. Шов от капель только мягче делается.
— На ком вы пробовали, Илья? — спросил я. — Много их было, сшитых, до Феликса?
— До него я шил пятерых, — Ветшев сказал это тем же тоном, каким называл бы номера клеток. — У троих шов начинал играть. Первым у них менялось то, как они на людей смотрят. Злее становились, к людям особенно. Один всё время кричал одно и то же, одно слово. У сыча вот «человечишка».
— Чем кончилось у тех троих? — спросила Смолина.
Ветшев помолчал.
— Двоих списали. Третьего забрали из зала, и больше я его не видел.
Феликс на насесте не шевельнулся, только перья у него на затылке медленно поднялись дыбом.
Я сидел и смотрел на сову. По рукам Ветшева выходило, что шов слабеет. С какой скоростью, не мог сказать ни он, ни я. Браслет тут не помощник: вид Феликса он вообще не определяет. Про сшитые Ядра в справочниках не было ни слова.
— Сколько у него времени, Илья? — спросил я.
— Не знаю, — честно сказал Ветшев. — Руками этого не скажешь. У тех шло по-разному. У одного месяц, у другого полгода. Одно скажу, доктор: вечно такие швы не держатся. Я ж их шил наугад, смотрел, что выйдет. Сколько простоит шов, я и тогда не знал.
— Тогда смотрим аппаратом, — я повернулся к Смолиной. — Екатерина Андреевна, завтра с утра, до приёма, эфирограф и снимок. Мне нужна модель Ядра целиком и отдельно зона шва, если она вообще будет видна. Илья, вы при этом, вы знаете, где искать.
— Сделаем, — Смолина уже открыла в планшете расписание. — Кирилл с утра на приёме, аппаратная свободна до девяти. В восемь начнём.
— Это допрос, — проскрипел Феликс, развернувшись к нам всем корпусом. — Главврач, это допрос с применением аппаратуры. Комендант требует соблюдения процессуальных гарантий.
— Это обследование, — сказал я. — Тебя не будут ни о чём спрашивать. Полежишь три минуты, пока аппарат строит модель, и всё.
— Комендант три минуты лежал на столе в другом месте, — Феликс сверкнул глазом на Ветшева. — Комендант помнит, чем это кончалось. Условия коменданта. Первое: без посторонних. Второе: без хамелеона. Хамелеон потом всем перескажет, и к обеду комендант будет предметом насмешек в собственном гарнизоне. Третье: гарантии в письменном виде, с подписью главврача.
— Принято по всем трём пунктам, — я кивнул. — Будем только Екатерина Андреевна, Илья и я, а Паскаля запрём наверху. Гарантию напишу сегодня же и положу тебе под насест, перечитывай хоть всю ночь.
Феликс некоторое время смотрел на меня, проверяя, не шучу ли я. Потом снова отвернулся к окну и нахохлился.
— И свет, — сказал он в стекло. — На ночь в стационаре свет не гасить. Комендант не обязан объяснять почему.
— Настольная будет гореть до утра, — пообещал я. — И объяснять ничего не надо.
Ветшев молча протянул руку и выключил верхнюю лампу, оставив гореть настольную у насеста.
* * *Первый выходной начался в половине девятого, когда Пухлежуй забрался на кровать и облизал Сане ухо.
Саня забрал его из клиники ещё вечером, рассудив, что раз Кувалда переезжает туда, то кто-то должен переехать обратно, иначе в прихожей будет пусто. Ксюша возражать не стала. Пухлежуй за ночь освоил прихожую, кухню и половину Ксюшиной комнаты, съел резинку для волос и теперь требовал завтрака.
— Отстань, сосиска, — пробормотал Саня в подушку. — Выходной у меня. Понимаешь? Вы-ход-ной. Это когда никто никого не лижет до обеда.
Пухлежуй понимать не стал и облизал второе ухо.
На кухне Ксюша жарила гренки. Шипучка сидела у неё на плече, белая, под цвет халата, и следила за сковородой одним глазом. На столе стояли две тарелки и банка вишнёвого варенья, которую Ксюша берегла с лета и сегодня открыла, потому что выходной.
Саня пришёл в трусах и футболке на запах, сел на табурет и попытался украсть гренку прямо со сковороды. Ксюша, не оборачиваясь, шлёпнула его лопаткой по руке.
— Горячая, дурила.
— Ксюх, я ж для проверки. Вдруг пересолила.
— Гренки не солят.
— Тем более надо проверить.
Дверь второй комнаты открылась, и в коридор вышел Кирилл. Он был уже в рабочих брюках и голубой рубашке с бейджем салона связи на кармане, причёсанный и злой. На кухню он заглядывать не стал и пошёл прямо в прихожую, к своим ботинкам.
Ботинки стояли там, где он их вчера оставил. Пухлежуй лежал рядом, положив подбородок на левый, и неторопливо вылизывал правый изнутри.
Кирилл остановился. Секунду он смотрел на это молча, а потом его прорвало.
— Это что⁈ — он ткнул пальцем в пол. — Это что такое, я спрашиваю⁈ Шестаков! Это твоё?
— Моё, — Саня высунулся из кухни с гренкой в зубах. — Пухлежуй. Он тебя приветствует. Он всех так приветствует, ты не думай.
— Он мне ботинок сожрал!
Глава 15
— Не сожрал. Облизал, — Саня подошёл, присел и вытащил ботинок у Пухлежуя из-под морды. — Вот, смотри, целый. Только мокрый немного. Он же травоядный, Кирюх, он кожу не ест. Ну шнурок только, может. Шнурок он мог.
Шнурка в правом ботинке не было.
Кирилл забрал ботинок, повертел его в руках и, не найдя слов, пошёл на кухню за своим кофе. Кофе он пил у окна, на своём стуле, из большой белой кружки с логотипом салона.
Сегодня на стуле, раздувшись вдвое, сидела Шипучка. Пока Саня воевал в прихожей, она перебралась с Ксюшиного плеча на тёплое сиденье и теперь не собиралась никому его уступать.
Кирилл попятился к двери.
— Ксения, — сказал он очень ровным голосом. — Убери. Свою. Жабу.
— Она не жаба,