Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
Семён молчал. Он смотрел на подменную тетрадь в руке Гольдмана.
— Кто вам сказал про ячейку? — спросил Гольдман. — Код вы набрали, как свой собственный. Значит, его вам продиктовали заранее. Кто?
Семён перевёл взгляд на ладонь и подул на ссадину.
— Хорошо. Тогда спрошу по-другому, — Гольдман сел на скамью рядом с ним, аккуратно поддёрнув брюки на коленях. — Сколько вы у меня? Одиннадцать лет. Я вас за эти годы спросил только про прежнего хозяина, и вы мне ничего не рассказали. Вас, Семён, мне отдал очень уважаемый мною человек. Сказал, что уходит на покой и что лучше шофёра мне всё равно не найти. Я поверил. И вы, признаю, были лучше всех.
Он помолчал, глядя на тетрадь у себя в руке.
— Вениамин Аристархович ведь так и сказал, Семён? Что уходит на покой?
Семён впервые поднял глаза.
— Вениамин Аристархович на покой не уходил, Давид Маркович, — ответил он ровно, тем же голосом, каким на трассе подтверждал, что Гольдман прав.
Больше он ничего не сказал. Гольдман тоже молчал. Он сидел, не двигаясь, и разглядывал зелёную обложку тетради.
Вениамина Аристарховича я знал. Он ходил в белом костюме-тройке с пятью охранниками за спиной и звал меня через весь зал «лепилой». Когда-то он насчитал мне сто тысяч за саламандру, которая осталась жива, и половину я ему отдал из кассы, где тогда больше ничего не было. А этой осенью он сидел в кафе Марины за столом у подсобки и поил с блюдечка Олесиного грелення.
— Давид Маркович, — позвал я. — Вы про Золотарёва?
Гольдман повернул ко мне голову.
— Вы знакомы? — он подался вперёд.
— Был ему должен за саламандру, — я сел на край скамьи с другой стороны от Семёна. — Отдал половину и вылечил ему баргеста, на этом мы разошлись. А осенью он сидел в кафе напротив клиники и напоил грелення Олеси со своего блюдечка алкоголем. Объяснять не стал, сказал только, что видеться будем чаще. И ушёл, когда ему пришло сообщение.
— Узнаю Вениамина Аристарховича, — Гольдман чуть улыбнулся одними губами. — Он и мне одиннадцать лет назад сказал похожее, только про покой. А я всё это время считал, что провести меня трудно, и привычка эта, как выяснилось, дорогая.
Через несколько минут с площади вошли двое в тёмных куртках. Они подошли к скамье и встали по бокам, не говоря ни слова. Кувалда поднял голову, и Саня положил ладонь ему на загривок.
— Семён поедет с вами, — вставая сказал Гольдман. — Руку ему обработайте в машине, аптечка под сиденьем. Он знает, где. Остальное потом.
— Куда вы его? — вырвалось у Сани.
Гольдман посмотрел на него долгим взглядом, и Саня сам закрыл рот.
Семён поднялся без помощи, поправил воротник куртки и пошёл к выходу между двумя провожатыми. На нас он больше не оглянулся. У стеклянных дверей один из них взял его под локоть, и все трое вышли на площадь.
Гольдман остался стоять с подменной тетрадью в руке. Потом он убрал её в наружный карман пальто и застегнул пуговицу.
Виктора Сергеевича я нашёл наверху, в зале ожидания. Он сидел в третьем ряду пластиковых кресел, поставив на колени пакет с остатками пирожков, и держал телефон в руке экраном вверх. Увидев меня, он встал так поспешно, что пакет соскользнул на пол.
— Михаил Алексеевич, — он подобрал пакет и прижал его к груди. — Я сижу, как вы велели. Мне никто не звонил. Позвольте спросить, всё ли… Пришли?
— Всё уже кончилось, Виктор Сергеевич, — я забрал у него пакет, чтобы он опять его не уронил. — Кого ждали, тот явился, и вас больше никто не тронет. Едем домой, мы с Саней довезём вас до самого подъезда.
— А кто пришёл, мне знать не положено?
— Вам лучше не знать, — ответил вместо меня Гольдман, поднявшийся следом. — Поверьте мне, я сам узнал это десять минут назад и уже жалею. Шляпу вашу, Виктор Сергеевич, привезут вам домой после семи, как договаривались. Мой человек позвонит в дверь два раза.
Дед хотел что-то сказать, но вместо этого снял с головы несуществующую шляпу и растерянно провёл рукой по волосам.
Гольдман застегнул пальто и посмотрел на часы над табло.
— Мне пора, Михаил Алексеевич. Машину, как вы понимаете, мне сегодня вести некому, так что поеду на такси, как студент, — он поправил шарф. — И вот ещё что. Сергею я сегодня собирался задать один очень неприятный вопрос. Теперь не задам. Он об этом не узнает, а мне всё равно неловко. Странное чувство, вы не находите?
— Со мной так бывает после неверного диагноза, — признался я. — Зверь и знать не знал, что я у него подозревал, а мне перед ним всё равно неудобно. Давид Маркович, что будет с Семёном?
— Семён будет жить долго, если вы об этом, — Гольдман улыбнулся мне вежливо и ровно. — Остальное, скажем так, наше с ним дело. Вы и так сделали сегодня больше, чем я просил. Спокойной ночи.
Он пошёл к выходу на площадь, не оглядываясь, и за стеклянными дверями я быстро потерял его из виду.
Минивэн Саня оставил на парковке за вокзалом. Деда мы посадили на среднее сиденье, Кувалда запрыгнул в багажник через заднюю дверь и, развернувшись там, тут же просунул морду в щель между спинками. Я сел впереди.
Олесе я позвонил с парковки. К ужину я обещал быть дома, а ехать мне теперь предстояло в клинику, где меня ждал Ветшев.
— Живой? — спросила Олеся вместо «алло».
— Живой. Все живые. Олесь, я ещё в клинику заеду, Илья хотел поговорить про Феликса. Не жди меня с ужином, ладно?
— Подожду с ужином, — отрезала она. — А ты не жди, пока он тебя отпустит. Скажешь, что жена ругается.
— Мы не женаты.
— Вот и скажешь, что ругается не жена. Ему без разницы, — она помолчала. — Миш. Всё в порядке?
— Шофёр Гольдмана оказался не тем за кого себя выдавал. Дома расскажу, это долго.
Олеся присвистнула и отключилась, не попрощавшись.
Деда мы довезли до подъезда. Выходя, он долго благодарил, пытаясь отдать мне пакет с пирожками, а когда я отказался, отдал его Сане. Саня отказываться не стал.
Пока мы стояли у подъезда, Саня молчал. С ним это бывает редко, поэтому я ждал. Когда дед скрылся за дверью, Саня взялся за руль обеими руками и так и остался