Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
— А если придёт кто-то третий?
— Тогда я буду знать, что кто-то третий тоже ест мой хлеб, — Гольдман пожал плечами. — Это тоже ответ. Неприятный, но ответ.
Я посмотрел на часы над лестницей. Было без двадцати шесть. В зале толпились люди, о нас никто не подозревал, и это меня устраивало. Беспокоило меня другое: я сидел на привинченной скамье и думал, что вечером мне ещё говорить с Ветшевым про Феликса, а Ветшев, будь там пустяк, сказал бы мне сразу, на лестнице.
Без десяти шесть Саня наклонился к нам через проход.
— Мих, — зашептал он, — а долго ещё ждать? А если он вообще не придёт? Если он в восемь придёт? Или ночью? Мы тут что, до ночи?
— Сколько нужно, Александр, — сказал Гольдман. — Столько и будем.
Саня вздохнул и откинулся назад. Кувалда, лежавший у его ног, вдруг поднял голову и повернул её к лестнице, шевеля ноздрями.
По лестнице, не торопясь, спускался человек в чёрной куртке.
Куртка была застёгнута до горла, и лицо я разглядел только на нижних ступеньках.
Это был Семён.
Саня на соседней скамье перестал дышать. Я услышал это по тому, как на середине оборвался его вздох. Кувалда тем временем поднялся на все четыре лапы и потянулся к лестнице, натягивая поводок. Саня перехватил поводок у самого ошейника, сгрёб пса обеими руками за шею и, присев на корточки за спинкой скамьи, уткнулся лицом ему в загривок, будто завязывал шнурок.
— Тихо, — услышал я его шёпот. — Тихо, дурила. Свои. То есть не свои. Сиди.
Кувалда сел, недовольно засопев в намордник.
Семён нас за колонной не видел. Он сошёл с последней ступеньки и, не оглядываясь, пошёл вдоль рядов ровным шагом. У третьего ряда он свернул, будто знал этот зал наизусть. Может быть, так и было.
Я посмотрел на Гольдмана.
Гольдман сидел неподвижно, положив обе руки на колени. Кофе стоял рядом с ним на скамье. Лицо у него не изменилось, только кожа на скулах как-то разом натянулась, и он стал выглядеть лет на десять старше, чем пять минут назад, когда рассуждал о вкусе кофе. Он смотрел на Семёна и не вставал.
Семён остановился у четвёртой ячейки с краю, на уровне груди. Взглянув на телефон, он набрал код одним пальцем, быстро и без ошибки.
Дверца щёлкнула и открылась.
Я смотрел на Гольдмана и ждал, что он встанет. Он не вставал. Пальцы на коленях у него лежали спокойно, лишь большой палец правой руки медленно гладил шов на брючине, взад и вперёд. Одиннадцать лет без единой царапины, рассказывал мне Гольдман в машине по дороге к Сенклеру. Все эти годы Семён возил его по городу. О чём говорили на заднем сиденье у прежнего хозяина, он Гольдману так и не пересказал, хотя тот спрашивал.
Семён достал из ячейки зелёную тетрадь и раскрыл её. Пробежав глазами первую страницу, он перелистнул ещё две и закрыл тетрадь, кивнув сам себе. Он попробовал сунуть её во внутренний карман куртки, но тетрадь не влезла. Подумав, Семён оставил её в руке. Закрыв ячейку, он подёргал дверцу и повернулся к лестнице.
До лестницы ему было шагов двадцать, и путь лежал как раз мимо нашей колонны.
Саня за спинкой скамьи замер, крепко держа Кувалду, который всё ещё ворочался.
Семён миновал первый ряд и второй. Он шёл, опустив руку с тетрадью вдоль бока, и держал её свободно.
Гольдман медленно поднялся, опершись рукой на скамью, и выпрямился во весь рост.
— Семён, — сказал он негромко.
Семён остановился с тетрадью в руке и обернулся на голос. Он увидел Гольдмана у колонны, потом меня. Лицо у него осталось таким же неподвижным, каким было в отделе у двери. Секунду он стоял, не шевелясь, а потом бросил тетрадь Гольдману под ноги и рванул к лестнице.
Бежал он так быстро, что ни Гольдману, ни мне за ним было не угнаться. Кувалда коротко рыкнул за спинкой скамьи и сорвался следом. Саня не удержал поводок.
— Кувалда! — заорал он. — Стоять!
Пёс уже нёсся по проходу, молча, низко пригнув голову, волоча за собой поводок. Он настиг Семёна у второй ступеньки и ударил передними лапами в спину. Семён упал на лестницу, проехал по ступеням и попытался перевернуться, но Кувалда уже придавил его передними лапами и рычал ему в затылок сквозь намордник.
Люди с чемоданами шарахнулись к стенам. Женщина наверху лестницы взвизгнула.
Подобрав тетрадь, Гольдман отряхнул её о колено и, не торопясь, подошёл к лестнице. Остановившись над Семёном, он долго смотрел на него сверху вниз.
— Одиннадцать лет без единой царапины, Семён, — сказал он.
Глава 14
Саня добежал до лестницы, поймал волочившийся поводок и намотал его на кулак.
— Кувалда, всё. Пусти, — он потянул пса на себя. — Пусти, говорю, он уже лежит. Молодец. Ну всё, всё, хороший, отдай дядю.
Кувалда снял с Семёна передние лапы, но с места не сошёл и продолжал низко и ровно рычать сквозь намордник. Саня потянул сильнее. Пёс отступил на одну ступеньку и сел, загородив Семёну дорогу вниз.
Я присел рядом с Семёном. Он лежал на боку, подтянув колени, и дышал часто, через рот. Ладонь, которой он пытался затормозить на ступенях, была стёсана до крови, на скуле наливалась ссадина. Я провёл рукой по рёбрам с правой стороны, куда пришёлся удар грудью. Семён поморщился, но не застонал.
— Семён, вдохните поглубже. Если где-то колет, скажите сейчас, потом будет хуже, — попросил я.
Он вдохнул, как было велено, и промолчал.
— Рёбра целы, — сказал я Гольдману. — Ушиб, ладонь содрана. Голову он не разбил, я смотрел.
— Благодарю, Михаил Алексеевич, — Гольдман не сводил глаз с Семёна. — Я, признаться, больше беспокоился, чтобы Семён не разбил голову кому-нибудь другому. Помогите ему сесть, будьте добры.
Мы с Саней подняли Семёна и довели до скамьи у колонны. Он сел сам, положил ободранную руку на колено ладонью вверх и больше на неё не смотрел. Кувалда пошёл следом и лёг у Саниных ног, вытянув морду в сторону Семёна.
К лестнице уже спешил вокзальный охранник в форменной куртке. Гольдман пошёл ему навстречу, на ходу доставая телефон. Говорили они недолго. Выслушав, охранник посмотрел на Кувалду и ушёл обратно к своей будке. Гольдман набрал номер, сказал в трубку три слова и вернулся к скамье.
—