Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
— Доктор, — хозяйка Муси заглянула обратно. — Я вам главное не сказала. Я ж по подъездам прошлась, пока к Галине шла. У нас эти пачки, оказывается, у половины дома в шкафах лежат. Они ж всем раздавали, по пачке в одни руки. Кто выбросил, а кто и нет. Я всем сказала, чтоб несли выбрасывать. А в соседних домах кто скажет?
— Вот об этом я сейчас и думаю, — признался я. — Вы свой дом обошли за одно утро, а домов в районе не один десяток. И спасибо вам за Галину, без вас Тимоша пролежал бы дома ещё день.
Мы со Смолиной переглянулись. Клиники напротив давно не было, а её чай всё ещё лежал в шкафах по всему району. Люди находили пачки и заваривали, раз пахнет вкусно и написано «укрепляющий».
— Тимошу оставляем на ночь, — сказал я. — Капельница до утра, утром посмотрим. Кирилл, готовь бокс у окна.
Свободный бокс в стационаре был один. Теперь его не было.
Второй раз Феликса положили на эфирограф в восьмом часу вечера, когда ушёл последний пациент. Условия коменданта соблюдались: Паскаль сидел наверху, отмытый и обиженный, а в аппаратной были только мы трое. Снимок Смолина сделала до модели, пока он ещё не успел возмутиться, и теперь Феликс лежал на столе, вытянув крыло.
Три минуты он опять молчал. Ветшев, как и утром, держал пальцы у основания его шеи. Смолина вывела на экран утреннюю модель рядом с вечерней и долго переводила взгляд с одной на другую.
— Михаил Алексеевич, — позвала она. — Посмотрите сами.
Я наклонился к экрану. Два контура Ядра остались прежними, плотными и живыми. Серое пятно между ними к вечеру стало шире, совсем ненамного, на ширину спички, если мерить по экрану. Утром его края были ровными, а теперь с одной стороны пошли зубцы.
— Пятно стало шире, и край с одной стороны неровный, — сказал я, не отрываясь от экрана. — Екатерина Андреевна, это сам шов или аппарат рисует нам помеху?
— Это то, чего аппарат не понимает, — Смолина ткнула стилусом в пятно. — Там что-то есть, и за день оно не изменилось. Что именно, я сказать не могу. Плотность другая, сигнал рваный. Снимок тоже ничего не даёт: кость, мягкие ткани, а там, где шов, пусто. Ядро на снимке не видно, вы знаете.
— Илья?
Ветшев убрал пальцы и вытер их о свитер, хотя они были сухие.
— Утром провал был короткий, — сказал он. — Сейчас длиннее. Не намного. Но длиннее. За день, доктор. У тех, в зале, за день так не менялось.
— Выходит, у него идёт быстрее, чем у тех троих, — я потёр лоб. — Илья, а рука у вас к вечеру не устала? Могла она прибавить лишнего?
— Может, быстрее. Может, он днём нервничал, вот и разыгралось. Руками я больше не скажу. И аппарат ваш не скажет, — Ветшев помолчал и добавил серьезным тоном. — Шов смотрят на открытом. Его иначе не видно. Я, когда шил, тоже только на открытом его и видел.
Я выпрямился. Смолина ждала, держа стилус над экраном. Ветшев смотрел на Феликса.
Оперировать Ядро химеры, не зная, как его собирали, да ещё со швом, которого не видит аппарат, мне совсем не хотелось.
Других вариантов не было. Если шов расползался за день на ширину спички, через неделю мы могли смотреть на него уже на вскрытии.
— Скорее всего, будем оперировать, — сказал я. — Открывать и смотреть на месте, что там с этим швом. Когда и как, решим завтра. Но первым делом я поговорю с ним.
— Ассистирую я, — Смолина выключила экран.
— Я подержу, — сказал Ветшев. — Он меня знает.
Я поднял Феликса со стола. Он был тёплый и лёгкий, и под моей ладонью у основания его шеи коротко сбился ритм и тут же выровнялся. Вчера я бы этого не заметил.
Я отнёс его в стационар и посадил на пост у окна. Настольная лампа горела, как он просил. Тимоша в боксе спал под капельницей, грелка у него под боком ещё не остыла. У двери, вытянувшись во весь рост, лежал Кувалда и следил за мной одним глазом.
Феликс отряхнулся, распушив перья, и повернулся ко мне.
— Главврач, — проскрипел он. — Комендант дважды подвергся допросу с применением аппаратуры. Комендант требует отчёта. Что нашли?
— Завтра, — сказал я. — Завтра утром я тебе всё расскажу, честно и подробно. Сейчас я сам знаю мало.
— Комендант не любит слова «завтра», — Феликс сощурил глаза. — Комендант запомнит.
— Имеешь право, — сказал я. — Только поешь для начала. Тебе нужны силы.
Он посмотрел на миску, потом на меня и, ничего не ответив, отвернулся к окну. Но клюв в миску всё-таки опустил.
Я вышел в коридор и прислонился к стене. Смолина гасила свет в аппаратной, Ветшев поднимался по лестнице наверх, к Седому и обиженному Паскалю. День кончился, и мне оставалось доехать до Олеси и рассказать ей про Семёна за ужином, с которым она обещала подождать.
В кармане халата завибрировал телефон. На экране было написано «Гольдман».
— Михаил Алексеевич, — голос у Гольдмана был ровный и усталый, без привычных предисловий. — Простите за поздний звонок. Семён заговорил. Но говорить он будет только с вами, Михаил Алексеевич. И только про Золотарёва.
Глава 16
— Где он сейчас? — отлепившись от стены, спросил я.
— У меня в офисе, — ответил Гольдман. — Сидит на диване в приёмной, руку ему перевязали, от чая он отказался. Машина за вами уже выехала, Михаил Алексеевич, я позволил себе не спрашивать. Вы ведь не откажетесь?
Я посмотрел на дверь стационара, за которой Феликс доедал свою порцию, и на время в углу экрана. Олеся ждала меня к ужину, который сама же обещала подержать до моего прихода, и про Семёна я собирался рассказать ей именно за этим ужином.
— Не откажусь, — сказал я. — Только Олесе напишу, а то она меня из дома выгонит, и правильно сделает.
Я написал, что задерживаюсь у Гольдмана и расскажу всё дома. Олеся прислала в ответ смайлик с кастрюлей. Что он значил, я не понял и решил разбираться с этим уже на месте.
Машина подъехала к клинике через четверть часа. За рулём сидел Сергей из офиса, тот самый, что привозил Гольдману бумаги. Вёл он осторожно, тормозил на каждом жёлтом и дважды извинился за ямы, которые объехать было нельзя. Семён, насколько я помнил, возил Гольдмана одиннадцать лет без единой царапины, и мне подумалось,