Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
Гольдман встретил меня в коридоре. Пиджак он снял и остался в сером домашнем свитере с заплаткой на локте. Этого свитера я на нём никогда не видел и не ожидал увидеть.
— Не смотрите на свитер, Михаил Алексеевич, — сказал он, перехватив мой взгляд. — Он у меня для плохих вечеров, жена считает, что его давно пора выбросить, и, скажем так, она права. Проходите.
— Зачем вы меня позвали? — спросил я, снимая куртку. — Вы же могли пересказать по телефону.
— Мог, — Гольдман пропустил меня вперёд. — Но в пересказе, голубчик, всегда немного от меня. Я в этой истории уже ошибся один раз и не хочу, чтобы вы знали её с моих слов. Вы должны услышать сами. А потом решим, что с этим делать.
Семён сидел на кожаном диване в углу приёмной, прямо как за рулем в машине. Левая ладонь была забинтована, ссадина на скуле подсохла и потемнела. Когда я вошёл, он поднялся.
— Сидите, — сказал я. — Рёбра как?
— Терпимо, Михаил Алексеевич. Спасибо.
Я сел напротив, на стул, который Гольдман поставил для меня заранее. Сам Гольдман остался стоять у окна, спиной к стеклу, и сложил руки на животе.
— Семён, — сказал он. — Расскажите доктору то, что рассказали мне. С самого начала, пожалуйста, и ничего не сокращайте.
Семён положил забинтованную руку ладонью вверх на колено.
— Вениамин Аристархович на покой не уходил, — сказал он. — Он отдал меня Давиду Марковичу, чтобы знать, о чём говорят на заднем сиденье.
— Это мы уже поняли на вокзале, — я к нему наклонился. — Екатерина Андреевна решила, что вы все одиннадцать лет ему докладывали. Каждую поездку.
— Это не так, — Семён ответил ровно, без обиды. — Почти все эти годы он ни о чём не спрашивал. Звонил на день рождения и на Новый год. Спрашивал, как здоровье, как машина. Я думал, что он про меня забыл, и был этому рад.
— А потом?
— Полгода назад позвонил в четверг. С тех пор звонит каждый четверг, вечером, когда я ставлю машину на мойку.
Гольдман у окна чуть заметно поморщился. Про мойку по четвергам он, судя по лицу, знал, а вот про звонки слышал второй раз за вечер, и слушать во второй раз было не легче, чем в первый.
— О чём он спрашивает? — спросил я.
— О вашей клинике, Михаил Алексеевич.
Я ждал, что он скажет что-нибудь ещё, но Семён замолчал и смотрел на меня так, будто ответил полностью. Пришлось спрашивать дальше.
— Семён, так я до утра буду вытягивать из вас по слову, — сказал я. — Что именно он хотел знать о клинике? Говорите всё подряд, как вспомнится.
— Кто у вас работает. Кого вы лечите и что за звери у вас живут. Сколько раз в неделю Давид Маркович к вам ездит и о чём потом говорит в машине. Кто из людей Давида Марковича у вас бывает. Про второй этаж спрашивал, когда Давид Маркович его вам подарил. Про ремонт, кто делает и сколько стоит.
— И каждый четверг, пока мыли машину, вы ему всё это рассказывали, вплоть до цены ремонта, — понял я.
— Отвечал, — сказал Семён. — Он меня когда-то из большой беды вытащил, Михаил Алексеевич, а такое не забывается. Я отвечал на то, что он спрашивал. Лишнего не говорил.
Я откинулся на спинку стула. Золотарёва я в последний раз видел в кафе у Марины, где он налил Рогалику спиртного в блюдечко и с усмешкой смотрел, как зверь пьёт.
Однажды он пообещал запомнить мою фамилию и, похоже, сдержал обещание: полгода собирал о клинике всё, что можно было узнать, не переступая её порога.
— Зачем ему это? — спросил я.
— Он не говорил, — Семён помолчал. — Но я его давно знаю. Когда Вениамин Аристархович чего-то хочет, он долго спрашивает и про всё сразу, пока не узнает, где у человека слабое место. Он нацелился на вашу клинику, Михаил Алексеевич. Что ему от неё нужно, я не знаю.
Гольдман у окна шумно вздохнул.
— Вот поэтому я и хотел, чтобы вы это слышали сами, — сказал он. — Мне он ничего не сделал, Михаил Алексеевич, он просто одиннадцать лет делал вид, что его нет, а я охотно в это верил.
Я повернулся к Семёну.
— Что ещё вы ему передавали? Всё, что вспомните, даже если вам кажется, что это ерунда.
Семён подумал. Он вспоминал вслух спокойно и подробно, как будто сдавал машину сменщику.
— Что Давид Маркович выделил вашей клинике деньги на ремонт, — сказал он.
— Ремонт у нас слышно с улицы, это не секрет, — я махнул рукой. — Дальше.
— Что у вас работает пожилой врач, который живёт на втором этаже и никуда не выходит.
— Вот это уже хуже ремонта, — сказал я. — Что-нибудь ещё?
— И что Давид Маркович поёт в машине, когда думает, что я его не слышу, — добавил он. — Романсы. Про это Вениамин Аристархович не спрашивал, это я сам ему рассказал, чтобы разговор был не только о деле.
Гольдман отвернулся к окну. По тому, как у него порозовела шея над воротом свитера, я понял, что этого он не слышал ни в первый раз, и даже ни во второй.
— Семён, — сказал он стеклу. — Это было лишнее.
— Вы просили ничего не сокращать, Давид Маркович.
Мне пришлось посмотреть в пол, чтобы не засмеяться. Смеяться тут было не над чем, Золотарёв полгода собирал на меня досье, а я сидел в чужом офисе и представлял, как Гольдман на светофоре выводит романс.
— А про зверей что спрашивал? — я снова поднял глаза на Семёна. — Именно про зверей.
— Какие живут, а не какие приходят лечиться. Я сказал, что не знаю. Я у вас дальше крыльца не был.
Из всего, что я услышал за вечер, только это меня и обрадовало.
Гольдман вернулся от окна и присел на подлокотник дивана рядом с Семёном, как садятся рядом с больным в палате.
— Я одиннадцать лет считал, что меня трудно провести, — сказал он. — Это, скажем так, было моё любимое заблуждение. Теперь я буду считать иначе. Клинику вашу, Михаил Алексеевич, нам придётся беречь вдвоём, вы не находите?
— Согласен, — я поднялся. — Только давайте начнём с завтра. Семёна куда?
— Семён пока поживёт у меня, — Гольдман посмотрел на шофёра. — В четверг на мойку он не поедет, а там посмотрим. Сергей отвезёт