Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
Я достал телефон, чтобы написать Олесе, что выезжаю, и увидел время. К ужину я опоздал так, что спрашивать, ждёт ли она ещё, было уже неловко.
* * *Олеся открыла мне дверь в фартуке поверх домашней футболки и с половником в руке. Половник был чистый. Я решил это хороший знак.
— Явился, — сказала она и посторонилась. — Раздевайся. Котлеты я грела один раз, второй раз греть не буду, они станут подошвой. Будешь есть холодные и хвалить.
— Буду хвалить холодные, — я повесил куртку и поцеловал её в щёку. — Олесь, прости. Гольдман позвонил, когда я уже выходил.
— Я видела, что Гольдман, ты написал, — она ушла на кухню, и я пошёл за ней. — Садись. По твоему лицу видно, что Гольдман тебе там не пироги показывал.
Котлеты лежали на сковороде под крышкой, рядом в кастрюле стояло пюре с остывшей коркой сверху. Олеся положила мне две котлеты, подумала и положила третью. Сама она села напротив, подперев щёку кулаком, и есть не стала.
— Ты не ела? — спросил я.
— Потом. Рассказывай.
Я начал с вокзала, потому что с него всё и началось и потому что про него я обещал ей рассказать ещё вчера. Про ячейку, куда Виктор Сергеевич сдавал свою тетрадь с адресами, и про подменную тетрадь с выдуманными домами, которую мы туда положили. Как мы с Гольдманом сидели на скамье за колонной и смотрели, кто эту ячейку откроет. Как к ней подошёл Семён, шофёр Гольдмана. Как Кувалда положил Семёна на ступени, когда тот побежал, а Гольдман стоял над своим шофёром и молчал.
Олеся слушала, не перебивая. Когда я дошёл до Кувалды, она хмыкнула, а когда рассказ дошел до Гольдмана, перестала подпирать щёку и выпрямилась.
— Подожди, — сказала она. — Шофёр Гольдмана? Его собственный шофёр?
— Он самый. Одиннадцать лет возил Гольдмана без единой царапины.
— И что он сказал?
Я рассказал про офис, про домашний свитер Гольдмана, про звонки по четвергам и про то, что Золотарёв полгода спрашивал про клинику. Котлеты оказались вкусными и холодными, я ел и говорил, и Олеся время от времени подвигала ко мне то хлеб, то солёный огурец, чтобы я не забывал жевать.
— Не нравится мне это слово, — когда я закончил, Олеся поморщилась. — Нацелился. Миш, а что у вас можно забрать? У вас же ничего нет, кроме зверей и долгов.
— Долги пусть забирает, я ему ещё спасибо скажу, — ответил я. — А звери у нас такие, что за ними и правда могут прийти, и этаж теперь свой. Если человеку что-то нужно, он найдёт, что забрать, Олесь. Чего он хочет, я не знаю, и Семён тоже не знает.
— А Гольдман?
— Гольдман поёт в машине романсы, — сказал я. — Это я теперь знаю точно. Больше я сегодня ничего не знаю.
Она засмеялась, прикрыв рот ладонью, и тут же перестала.
— Ладно, — Олеся встала, забрала у меня пустую тарелку и поставила в раковину. — У меня тоже новость, раз уж ты у нас сегодня докладчик. Мне днём Кирилл звонил.
Я перестал крутить в пальцах вилку. Кирилл звонил сестре нечасто и обычно по делу, а дело у него сейчас было одно.
— Про зверей? — спросил я.
— А про кого ему ещё звонить, про меня, что ли, — Олеся включила воду и стала мыть тарелку, стоя ко мне спиной. — Сказал, что у него в квартире зоопарк. Санин зверь съел ему ботинок, а на его стуле сидит какая-то надутая ящерица и что в прихожей неделю жила собака размером с холодильник.
— Ботинок он не съел. Он его облизал.
Эту историю я тоже уже знал.
— Миш, я брату это не буду объяснять, — она выключила воду. — Он хотел, чтобы я подтвердила, что в договоре на квартиру написано про животных. Что без согласия хозяйки нельзя. Договор подписывала я, когда мы туда въезжали, он у меня в папке лежит, и Кирилл это прекрасно знает.
— И что там записано?
— Я не помню, — честно сказала Олеся и повернулась ко мне, вытирая руки полотенцем. — Я не помню, чтобы хозяйка такое говорила. Я его подписывала на табуретке в прихожей, у неё ещё ручка не писала, мы полчаса искали другую. Я сказала Кириллу, что посмотрю. А потом подумала: посмотрю, и что дальше? Если там написано, что нельзя, я должна позвонить Ксюше и сказать, чтобы она выселяла Санину сосиску? А если не написано, я должна позвонить брату и сказать, что он не прав?
Она повесила полотенце на ручку духовки, поправила его, чтобы висело ровно.
— Я не хочу быть на его стороне против Ксюши, — сказала она тише. — И ругаться с ним не хочу. Он же не со зла, Миш. Он просто зверей не любит, а живёт теперь среди них.
Я встал и обнял её со спины, уткнувшись подбородком ей в макушку. Олеся пахла жареным луком и своим шампунем. Ответа у меня не было. Был Кирилл, который не любил зверей, Ксюша, которая не отдаст Шипучку, Саня с Пухлежуем и договор в папке, который никто не помнил.
— Давай я завтра с Ксюшей поговорю, — сказал я. — Чтобы тебе не звонить.
— Давай ты завтра выспишься, — Олеся повернулась у меня в руках и посмотрела снизу вверх. — У тебя утром сова, ты сам говорил. Про Кирилла договорим утром.
Она отстранилась, сняла крышку со сковороды, посмотрела на оставшуюся котлету и, вздохнув, снова зажгла под ней газ.
— Это ещё зачем? — спросил я. — Ты же сказала, что второй раз не будешь.
— Это не тебе, — сказала Олеся. — Это мне. Я тоже не ела.
* * *В клинику я пришёл к половине восьмого, раньше Любови Степановны и раньше бригады. Свет в коридоре горел только дежурный, из-за двери стационара доносилось сопение Кувалды и чьё-то мелкое шуршание в опилках.
Феликс сидел на своём посту у окна, нахохлившись, и смотрел на двор. Миска рядом с ним была пустой, и это я отметил первым делом, ещё с порога.
— Явился, — проскрипел он. — Комендант ждёт с шести ноль-ноль. Комендант не спал. Комендант пересчитал все трещины на потолке и составил по ним график ремонта, которым ваш прораб может гордиться.
— Доброе утро, — я пододвинул табурет к подоконнику и сел так, чтобы видеть его глаза. — Обещал все рассказать, вот пришёл рассказывать. Слушать будешь или ругаться?
— Одно другому не мешает, — Феликс повернул ко мне голову, не трогаясь