Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
Ксюша, которая всё это время ставила сумку на пол и доставала из неё плед, выпрямилась.
— Мы это уже обсуждали, — тихо сказала она.
— Так тогда Кирилл не звонил, — отмахнулся Саня. — А теперь звонит. Обстоятельства изменились, Ксюх. Это даже в договорах пишут: форс-мажор.
— Ничего не поменялось.
— Ксюх, он тебя на улицу выставляет, а ты стоишь и плед складываешь!
— Он пугает, — Ксюша свернула плед и прижала к себе. — Саня, я тебе уже один раз сказала. Я второй раз скажу, только больше не спрашивай, ладно? Мне так удобнее. Пока что.
— Почему?
Ксюша не ответила. Она посмотрела на Саню, потом на очередь, которая притихла и слушала с большим интересом, чем слушают обычно в ветклиниках, и уши у неё стали медленно краснеть.
— Та шо вы смотрите, тут вам не кино, — Любовь Степановна постучала ручкой по стойке и оглядела очередь поверх очков. — Кто следующий, готовьте зверя.
— Потому что удобнее, — сказала Ксюша. — Всё. Пухлежуй наверху поживёт два дня, Михаил Алексеевич, я за ним сама буду ходить. Можно?
Я посмотрел на Пухлежуя. Сосиска, решив, что смотрят на него, перевернулся на спину и подставил живот мужчине с переноской. Мужчина сделал вид, что не заметил.
— Пусть живёт, — сказал я. — Только наверху, и следи, чтобы он не облизал бригаде инструмент, а то прораб придёт ко мне жаловаться с записной книжкой.
— Не будут жаловаться, — твёрдо сказала Ксюша. — Он хороший.
— Ага, — хмыкнул Саня. — Кирилл тоже так думал. Ну, до ботинка.
Ксюша взяла поводок и, не глядя на Саню, повела Пухлежуя к лестнице. Пухлежуй шёл за ней охотно и по дороге облизал угол стойки и косяк двери в процедурную. На лестнице ему подвернулся собственный хвост, и хвосту тоже досталось.
— Любовь Степановна, — обратился я. — Запишите, пожалуйста. Пухлежуй, два дня, наверху.
— Записываю, — Любовь Степановна взяла ручку и раскрыла тетрадь. — Куда наверх?
Я подумал. Свободных комнат на втором этаже теперь не осталось, кроме одной.
— В ту, где пока пусто, — сказал я.
— Ото ж, — сказала Любовь Степановна и записала: «Пухлежуй. 2-й этаж. Пока пусто». Посмотрела на запись, подумала и приписала: «Санин».
Саня тем временем стоял посреди приёмной, засунув руки в карманы, и смотрел на лестницу, по которой ушла Ксюша. Потом встряхнулся, будто вспомнил что-то важное.
— Мих, — сказал он. — Смолина говорила, скорой наверху комнату дали. Это правда?
— Правда. Сразу за будущей операционной.
— Ну тогда я пошёл.
— Куда?
— Носилки заносить, — Саня уже шёл к двери. — Они у меня в минивэне катаются. Раз комната есть, пусть живут в комнате.
Через полчаса приём притих, и в приёмной остались только Любовь Степановна, Нюша и я. Свинка огляделась, убедилась, что нет посторонних, и повернулась ко мне на своей подушке.
— Михаил Алексеевич, — начала она. — А можно я скажу?
— Говори.
— Ксюша сказала «удобнее», а сама на Саню не смотрела, — сообщила Нюша. — Когда правду говорят, смотрят. Я знаю, сама так делаю. Саня спросил «почему» и потом ещё раз хотел спросить, но не спросил. Мужчина с котом, который в клетке, сказал жене тихо, что зря она так, парень хороший. Жена сказала, что ничего не зря и что она бы тоже не поехала. А бабушка с попугаем сказала, что надо было ехать.
Любовь Степановна отложила ручку.
— А ты откуда всё слышишь, а? — спросила она с интересом. — Ты ж на подушке сидишь, далеко.
— У меня уши большие, — сказала Нюша. — И мне никто не мешает. Со мной никто не разговаривает, все только гладят.
— Ото ж, — сказала Любовь Степановна. — Работа у тебя, деточка, как у меня. Все гладят, а ты слушаешь.
Сверху донёсся грохот, потом голос Сани, который извинялся перед кем-то из бригады.
Я поднялся по лестнице посмотреть. Ксюши наверху уже не было: она ушла через задний двор, пока Саня возился с носилками у машины, и ни с кем не попрощалась. Пухлежуй лежал в пустой комнате на её пледе и вылизывал подоконник.
Саня стоял в комнате Скорой, держа сложенные носилки за ручку, и оглядывал голые стены, ещё не решив, куда их прислонить.
* * *В аппаратной мы собрались в начале третьего, когда Любовь Степановна повесила на дверь табличку «Перерыв» и ушла ставить чайник.
Кровь у четверых и свежую у Феликса я взял до обеда, отнёс Петровичу, постучал два раза, и дверь открылась ровно настолько, чтобы в неё прошёл штатив. Больше я Петровича не видел.
Денисов сел за пульт эфирографа. Смолина встала у кушетки с полотенцем в руках, чтобы фиксировать. Ветшев устроился в углу на табурете, у монитора, сложив руки на коленях. Я стоял посередине и следил сразу за всеми.
Феликс пришёл сам. Пешком. Он прошествовал по коридору от стационара до аппаратной, переваливаясь с лапы на лапу, медленно и с большим достоинством, и встал в дверях, загородив проход.
— Комендант будет присутствовать, — объявил он. — Согласно договорённости. Решения о гарнизоне принимаются при коменданте.
— Договорённость была про тебя, — сказал я.
— Гарнизон — это тоже я, — отчеканил Феликс. — В расширенном смысле. Начинайте.
Первой принесли Нюшу. Смолина посадила её на кушетку, и Нюша, оглядев аппарат, подняла на меня глаза.
— А мне что делать? — спросила она.
— Ничего, — сказал я. — Лечь на бок и лежать. Он тебя не тронет, он только посмотрит.
— Как на Феликса вчера смотрел?
— Так же, и Феликс, как видишь, после этого командует громче прежнего, — сказал я.
Нюша легла на бок, вытянула копытца и закрыла глаза. Пока аппарат гудел, она лежала неподвижно, как велели, только хвостик у неё мелко дрожал, и Смолина, придерживая её полотенцем, положила свободную ладонь ей на бок. Нюша приоткрыла один глаз.
— Я не боюсь, — сказала она. — Это хвост сам.
— Это нормально, — сказала Смолина. — Лежи.
— Товарищ Нюша, не дёргай хвостом, — из дверей скомандовал Феликс. — Хвост влияет на результат.
— Не влияет, — не отрываясь от экрана сказал Денисов.
— Влияет на моральный дух гарнизона, — отрезал Феликс.
Модель Нюши встала на мониторе. Ветшев наклонился к экрану и долго смотрел, не говоря ни слова.
Паскаля принёс из комнаты наверху сам Ветшев. Хамелеон висел у него