Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
Подбирая слова, я помолчал. Врать ему я не собирался, но и вывалить на него всё как есть, будто сводку погоды, было бы неправильно. Феликс бывал невыносим, и фальшь при этом чуял лучше любого прибора.
— У тебя Ядро собрано из двух частей, — начал я. — Это ты и сам знаешь. Там, где они сходятся, у основания шеи, шов. Пока обе части бьются вместе, шов держит. У тебя они бьются вразнобой: одна торопится, вторая догоняет. Вчера утром Екатерина Андреевна сделала модель, вечером вторую. Между частями есть пятно, которое аппарат не понимает. К вечеру оно стало шире.
— Насколько шире?
— Немного. На экране это ширина спички.
— Спички, — Феликс щёлкнул клювом. — Шведской или отечественной?
— Феликс.
— Я задаю конкретные вопросы, — отчеканил он. — Пролетариат имеет право знать масштаб угрозы. Дальше.
— Дальше так, — я положил руки на колени. — Каплями это не лечится, Илья говорил, и я с ним согласен. Скорее всего, будем оперировать. Укреплять шов, пока он держит, а не ждать, пока перестанет. Как именно, я ещё не знаю. Буду с Ильёй думать, он шил таких, как ты, и знает про это больше меня.
Феликс долго молчал. За окном во двор въехал фургон бригады, хлопнула дверца, кто-то из рабочих выругался, наступив в лужу. Сова проводила фургон глазами.
— Сроки, — тихо, без всякого скрипа сказал он.
— Сроков не знаю. Узнаю, скажу тебе первым, раньше команды.
— Принято, — он помедлил. — Записываю. И ещё одно, главврач. Если вы будете решать про меня, вы будете решать при мне. Никаких совещаний за закрытой дверью. Я не подопытный материал, чтобы обо мне шептались в ординаторской. Меня уже однажды обсуждали без меня, и что из этого вышло, ты видишь.
— Договорились, — сказал я. — При тебе.
— Клянусь, — Феликс выпрямился во весь свой невеликий рост, — клянусь всеми угнетёнными совами планеты, что если нарушишь, я объявлю голодовку. Бессрочную. С пикетом у миски.
— У тебя миска и так пустая, — заметил я. — Ты с вечера больше ничего не ел?
— Аскеза, — с достоинством поправил он. — Голодовку объявляют публично, с лозунгами. А я воздерживаюсь скромно, для себя.
Он расправил крылья и перелетел с подоконника на свой насест у стены, как делал это по двадцать раз на дню, не глядя.
Левое крыло ударило по воздуху раньше правого. Феликса развернуло боком, он пролетел мимо перекладины на ширину ладони, царапнул когтями по краю и, вразнобой хлопая крыльями, повис на одной лапе. Потом подтянулся, перехватился второй лапой и уселся боком, криво, с одним приподнятым плечом, и тут же, будто так и задумывал, поправил клювом перо на сгибе крыла.
Я сидел, не шевелясь. Половины его Ядра бились не вместе, и теперь не вместе работали половины тела. Вчера это было видно только на аппарате.
— Не смотри на меня, — сказал Феликс. — Это был манёвр. Отработка захода на цель со смещением. Комендант тренируется.
— Хороший манёвр, — сказал я. — Только больше его сегодня не отрабатывай. Хотя бы до обеда.
— Комендант сам решает, что ему отрабатывать.
В дверях кто-то кашлянул. Я обернулся. Смолина стояла на пороге стационара в пальто, с ключами от машины в руке, и смотрела на насест. Как давно она там стояла, я не знал, но по её лицу понял, что манёвр она видела целиком, от первого взмаха до поправленного пера.
— Доброе утро, Екатерина Андреевна, — сказал я.
— Доброе, — она убрала ключи в карман, не отрывая глаз от Феликса. — Михаил Алексеевич, на минуту.
Я вышел к ней в коридор. Смолина прикрыла дверь стационара и прислонилась к стене. Пальто она так и не сняла.
— Левое раньше правого, — негромко сказала она. — Илья про шов говорил: одна часть торопится, другая догоняет. Это оно и есть, только уже не на экране.
— Я видел, — сказал я. — И он видел, что я видел, поэтому теперь это у нас называется манёвром.
— Вчера этого не было. Я его вчера весь день смотрела, он летал по коридору как обычно, — Смолина помолчала. — Михаил Алексеевич, у нас в клинике не одна сшитая химера. И если это началось у Феликса, я не хочу узнавать про остальных так же, по тому, как они промахиваются мимо насеста. Смотреть надо всех.
* * *Смолина сняла пальто в ординаторской, повесила его на крючок за дверью и, не садясь, взяла со стола чистый лист. Писала она стоя, наклонившись над столом, быстрым ровным почерком, каким заполняют направления.
Я заглянул ей через плечо. «Эфирограф: Нюша, Паскаль, Юрка». Под именами она мелко приписала: «сшитые Ядра».
Насколько мы знали, кроме Феликса, Ядро из чужих кусков было собрано только у этих троих.
— Нюшу первой? — спросил я.
— Нюша спокойнее всех лежит, — Смолина подчеркнула заголовок. — Если начать с хамелеона, мы его потом полдня будем отклеивать от кушетки, а остальные насмотрятся и тоже начнут. Начнём с того, кто не боится, а дальше по нарастающей.
В дверь постучали, и вошёл Денисов с двумя бумажными стаканчиками кофе из пекарни Валентины Степановны. Один он поставил передо мной, второй держал в руке и, похоже, сам не знал, кому его нести. Посмотрел на Смолину, на лист в её руках, и стаканчик так и остался у него.
— Доброе утро, — сказал он. — Это для Феликса? Я слышал, у него что-то с крылом.
— С Ядром, — поправила Смолина. — С крылом это следствие.
Денисов поставил стаканчик на край стола, взял лист, пробежал глазами и, вытащив из нагрудного кармана Смолиной ручку, которая торчала оттуда колпачком вверх, дописал четвёртую строчку.
— Пчелу тоже надо, — сказал он, возвращая ручку на место. — У неё Ядро не сшитое, но имплант на нём сидел долго, давил. Там рубец. Рубец на Ядре, по учебнику, ведёт себя как чужая ткань, и если у Феликса шов начал играть, то… — он запнулся, подыскивая, как сказать, и закончил уже твёрже: — То я бы её посмотрел. На всякий случай.
Я ждал, что Смолина кивнёт. Довод был правильный, и она сама его приняла бы, скажи его кто угодно другой.
— Кирилл, — Смолина вынула ручку из кармана и посмотрела на неё. — У вас своя ручка есть?
— Есть, — растерялся Денисов. — В халате.
— Вот и пишите