Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
Прораб записывал, шевеля губами. На слове «гидравлика» он остановился и посмотрел на Смолину.
— Это тоже сегодня? Мне Давид Маркович про гидравлику ничего не говорил.
— Сегодня только выводы, — сказала Смолина. — Гидравлику запишите в отдельный список. На потом.
— У меня уже есть отдельный список, — прораб полистал книжку назад. — Ваш, Екатерина Андреевна. Пятый.
— Значит, будет шестой.
Дальше по коридору шли комнаты, которые до сих пор стояли запертыми, с мусором от прежних жильцов. Смолина открывала каждую ключом из связки, заходила, оглядывала стены и выносила решение, а прораб записывал за ней каждое слово.
— Здесь Скорая, — сказала Смолина у первой из них. — Носилки, сумки, телефон, бланки. Александр туда переедет из приёмной, и Любовь Степановна перестанет спотыкаться о его сумки.
— Саня переедет раньше, чем там высохнет краска, — заметил я. — Ему только скажи, что у него теперь есть своя дверь.
— Тем лучше, — отозвалась Смолина, перебирая ключи на связке. — Меньше будет стоять над душой у Любови Степановны.
— Здесь склад, — у следующей. — Корм, расходники, всё, что сейчас стоит в подсобке до потолка.
— Здесь комната для персонала, — у самой светлой. — Диван, чайник, душ. Ночные дежурства мы больше не проводим в ординаторской на стульях.
— Душ где будет? — Ветшев, который шёл за нами молча, остановился.
— За этой стеной, — Смолина постучала по стене костяшками пальцев. — Там стояк.
— За этой стеной я сплю, — сказал Ветшев.
— Вы будете спать под шум воды, Илья, — сказала Смолина. — Говорят, это успокаивает.
Ветшев хотел что-то ответить, посмотрел на стену, на Смолину и махнул рукой.
— Здесь, — Смолина открыла соседнюю дверь и сделала шаг в сторону, пропуская меня вперёд, — кабинет Михаила Алексеевича.
Я остановился на пороге. Комната была небольшая, с одним окном через которое видно лес и с батареей, выкрашенной когда-то в голубой цвет. Своего кабинета у меня не было, ни в пет-пункте, ни в новом крыле. Все бумаги клиники жили в ординаторской, на общем столе, вперемешку с чужими кружками и денисовскими конспектами, и за всё это время мне ни разу не пришло в голову, что может быть иначе.
— Мне отдельный? — спросил я. — Екатерина Андреевна, я в нём бывать не буду, я весь день в смотровой. Я туда разве что бумаги отнесу.
— Вам, — Смолина отметила что-то в планшете. — Вы главный врач, Михаил Алексеевич. Главный врач, который принимает Гольдмана в ординаторской между Кириллом и чайником, это неправильно.
Прораб записал: «Каб. глав. врача». Подумал и приписал: «Стол, стул».
Последняя комната в конце коридора ничем не отличалась от остальных, кроме двух окон и отбитого угла подоконника. Смолина постояла в ней, повернулась на каблуках, посмотрела на меня.
— А здесь? — спросил я.
— Не знаю, — честно сказала Смолина. — Пока не знаю. Всё, что нам нужно, мы уже расставили.
— Что записать? — прораб занёс карандаш.
— Запишите «пока пусто», — велела она.
Прораб записал. Мы двинулись обратно к лестнице, и на полпути он вдруг отстал. Я обернулся. Прораб пробирался мимо свежевыкрашенной стены в коридоре, напротив комнаты Седого, по самой середине прохода, боком, не сводя с неё глаз, хотя стена была совершенно пустая и ровная.
— Вы чего? — спросил я.
— Ничего, — он прибавил шагу и догнал нас. — Михаил Алексеевич, а хамелеон ваш, он в описи будет? Мне Давид Маркович сказал, что у вас тут всё по описи. Если он у вас тут ходит, мне надо знать, мне людей на стены ставить.
— Хамелеон под замком, — сказал я. — Стены можете красить спокойно.
— Вчера тоже был под замком, — пробормотал прораб.
У лестницы он остановился, раскрыл книжку и прочитал нам вслух всё записанное, по порядку, ни разу не сбившись: стационар, Седой, операционная на потом, Скорая, склад, персонал с душем, кабинет главного врача со столом и стулом. На последней строчке он помедлил и прочитал её отдельно, с выражением:
— «Пока пусто».
* * *К одиннадцати приём разогнался так, что о втором этаже я успел забыть. Галина пришла за Тимошей первой, ещё до обхода. Такса за ночь прокапалась, выспалась на грелке и встретила хозяйку не лёжа, а стоя, виляя хвостом так, что заносило весь зад. Галина взяла её на руки и долго не могла ничего сказать, только кивала.
— Корм только свой, обычный, — сказал я, выписывая назначения. — Воды вволю. Если завтра опять будет вялый, бегом к нам, не ждите. И пачка, Галина. Вы её выбросили?
Галина кивнула ещё раз, быстрее, чем следовало. Я посмотрел на неё внимательнее.
— Выбросите, — сказал я. — Сегодня. Целиком, вместе с тем, что осталось, и в общий бак у дома. Из ведра под раковиной её потом достают.
Она покраснела, прижала Тимошу к груди и ушла, пообещав всё сделать. Любовь Степановна проводила её взглядом поверх очков и покачала головой.
— Не выкинет, — сказала она. — Шо я, людей не знаю. Она её на антресоль положит. На всякий случай.
— На какой случай?
— На такой, сынок, шо деньги плочены.
За стойкой рядом с Любовью Степановной сидела Нюша. Ксюшин стул ей был великоват, поэтому на сиденье положили подушку, и с подушки Нюша смотрела на очередь серьёзно и молча. Посетители, не зная, что она умеет говорить, гладили её и спрашивали, какой она породы. Нюша терпела, при чужих она не разговаривала.
Ксюша и Саня появились к одиннадцати. Выходной у них был до завтра, и по плану они должны были сегодня отсыпаться. Вместо этого Саня вошёл первым, держа на поводке Пухлежуя, а Ксюша следом, с сумкой, из которой торчали миска и плед.
— Мы ненадолго, Мих, — с порога объявил Саня. — Мы на пару дней. Ну, до выходных. Ну, может, до понедельника.
— Кто «мы»? — спросил я, хотя уже понял.
— Он, — Саня кивнул на Пухлежуя. — Кирилл вчера вечером опять начал. Сказал, что если до выходных лишний зверь не съедет, то съедет Ксюха. Вместе со всеми.
Пухлежуй, услышав своё имя, радостно облизал ближайшую к нему ногу. Нога принадлежала пожилому мужчине с переноской на коленях. Мужчина посмотрел на ногу, на Пухлежуя и молча подобрал её под стул.
— Саня, клиника у нас пока ещё не гостиница, — сказал я. — Номеров нет, завтраков не подаём.
— Да я знаю, — Саня