Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
Она дописала после «Пчелы» точку, которой Денисов не поставил, и положила лист на стол. Денисов перевёл взгляд с листа на меня, с меня на свой кофе. По лицу было видно, что он мысленно перебирает всё сказанное за утро и не находит, где ошибся.
Я тоже не нашёл. Ручка была самая обычная, синяя, такие Любовь Степановна покупает пачками в «Всё по 49». Вчера они весь приём делили смотровые без единого слова, и я решил тогда, что они сработались. Теперь мне показалось, что молчали они по разным причинам.
Лезть в это я не собирался. У меня в стационаре сидела сова со смещённым заходом на цель.
— Значит, и Пчелу, — сказал я. — Кирилл про рубец прав. Значит, четверо.
В дверь ординаторской, не постучав, заглянул Ветшев. Он был в своём неизменном свитере, с полотенцем на плече: видимо, спустился умываться и услышал голоса.
— Сыча смотреть будете? — спросил он.
— Остальных, — Смолина кивнула на лист. — Феликса мы видели, Илья. Он с утра промахнулся мимо насеста. Левое крыло раньше правого.
Ветшев снял полотенце с плеча, сложил его вдвое и долго смотрел на лист.
— Модели я сам читать буду, — сказал он. — Хамелеон мой. Я его шил, мне и смотреть, что у него теперь там внутри. Свинку и мышь тоже я шил, только раньше. Посмотрю, как держат мои швы.
— Хорошо, — сказал я. — После обеда, когда схлынет приём.
— Мне всё равно когда, — Ветшев перекинул полотенце обратно на плечо и ушёл, оставив дверь открытой.
Смолина закрыла её сама. Денисов взял со стола свой стаканчик, повертел и мелкими глотками, глядя в окно выпил сам.
Я забрал кофе и пошёл по коридору к лаборатории. Сверху, со второго этажа, завизжала болгарка, потом с грохотом что-то упало, и кто-то из бригады прорычал сквозь перекрытие слово, за которое Любовь Степановна, будь она уже на месте, отчитала бы его по-ростовски.
Дверь лаборатории была приоткрыта. Петрович сидел за столом у центрифуги и, сдвинув очки на лоб, подписывал маркером пустые пробирки, выстроенные в штатив. Подписывал он аккуратно, буква к букве, поворачивая каждую пробирку к лампе.
— Доброе утро, Петрович, — сказал я. — Сегодня мне без лаборатории не обойтись. Я хочу посмотреть на эфирографе четверых зверей, у троих Ядро сшитое, у Пчелы рубец. Феликсу, похоже, становится хуже.
— Знаю, — Петрович не поднял головы. — Илья с утра заходил.
Он взял ещё одну пустую пробирку, вывел на ней «Пчела», поставил в штатив и развернул его ко мне. На пробирках стояли имена: «Нюша», «Паскаль», «Юрка», «Пчела», и ещё одна, отдельно, «Феликс».
— Кровь у всех, — сказал Петрович. — До аппарата. После аппарата они нервные, и состав не тот. И Феликса ещё раз, свежую. Буду сравнивать.
— Что сравнивать? — спросил я.
— Если у них есть общее, — Петрович снял очки со лба, протёр их краем халата и надел, — то общее и найду. Если нет, тоже хорошо.
Наверху снова завизжала болгарка. Петрович поморщился, встал, подошёл к двери и, выпустив меня в коридор вместе с моим кофе, взялся изнутри за ручку.
— Принесёте кровь, постучите, — велел он. — Два раза. Один раз стучит бригада, когда им розетка нужна.
Дверь закрылась. Изнутри щёлкнул замок.
К десяти бригада ушла на перекур, и болгарка наверху замолчала. Смолина воспользовалась тишиной, будто ждала её с утра. Она поднялась на второй этаж с планшетом, я пошёл за ней, а за мной, на шаг сзади, увязался прораб. В руке у него была записная книжка в клеёнчатой обложке, за ухом карандаш.
— Я с вами похожу, — сообщил он, хотя никто его не звал. — Мне Давид Маркович сказал: что доктора решат, то и записывать. Я запишу, а потом не скажут, что я не так понял.
— Записывайте, — разрешила Смолина. — Только не отставайте.
Мы начали с большой комнаты. Сетчатые перегородки, которые поставила бригада вместо Саниных, стояли рядами, в металлических рамах, и двое рабочих уже нарастили у двух крайних рам стойки под потолок. На полу лежали рулоны линолеума, из стены торчали провода под новые светильники.
Глава 17
— Здесь будет большой стационар, — сказала Смолина. — Старики остаются тут, плюс все, кого надо держать дольше трёх дней. Внизу тогда освободится место под острых. Перегородки надо до потолка, как договорились. Свет над каждым боксом свой, вентиляция общая, но с вытяжкой у окна.
— До потолка, — прораб записал и подчеркнул. — Свет сделать над каждым. Вытяжка у окна. Это я уже слышал, Екатерина Андреевна. Это у меня со вчера записано.
— Тогда запишите ещё раз. Чтобы было с сегодняшним числом.
Прораб вздохнул и записал ещё раз.
Мы прошли по коридору. Дверь в комнату, где жил Седой, была приоткрыта, в щели виднелся угол обогревателя и край подстилки. Седой лежал боком к обогревателю, положив морду на лапы, и, увидев в проёме прораба, поднял голову и глухо заворчал. Прораб отступил на шаг и спрятался мне за плечо.
— Эту не трогаем, — велела Смолина. — Это его. Пока во дворе не будет вольера, он живёт здесь.
— А он не выйдет? — спросил прораб из-за моего плеча.
— К вам не выйдет, — сказал я. — Он вообще к чужим не выходит. Выходит только к Илье.
Я присел на корточки у двери и вполголоса позвал Седого. Пёс посмотрел на меня, потом на прораба, решил, что прораб важнее, и снова заворчал, не поднимаясь. В эмпатии от него шла ровная, сонная волна:
«…чужой… пахнет краской… пусть уйдёт… тепло…»
— Он не против, — перевёл я. — Он просит, чтобы вы шли дальше.
Прораб охотно пошёл дальше.
Третья комната, соседняя с Седым, стояла пустая, с голыми стенами и одним окном во двор. Здесь вчера сидел запертым Паскаль. Смолина остановилась на пороге, обвела комнату взглядом и посмотрела на меня.
— Михаил Алексеевич, это ваша мысль была. Говорите сами.
— Здесь будет большая операционная, — сказал я. — На потом, когда будет лифт. Внизу у нас операционная под моих пациентов, под кота и под собаку, а если привезут зверя весом в полтонны, мне его класть некуда. Сейчас ставим только то, что потом не переделаешь: отдельную силовую линию, и выводы под свет на потолке, по центру. Пол ровный. Остальное купим, когда понадобится.
— Когда понадобится, будет поздно, — раздалось из коридора.
Ветшев стоял у двери в свою комнату, вытирая руки тем же полотенцем, и смотрел на нас.
— Стол не меньше двух метров, — подходя, сказал он. — Подъёмный, на гидравлике, иначе крупного вы на него