Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
Я рассказал, сколько мог. Что Вэллор впервые дотянулся до меня издалека, прямо посреди Садового проезда, и что женщина с таксой решила, что я сошёл с ума. Потом рассказал, как к нему съездил: он здорово вырос и жалуется на корм и на сквозняк из крыши. Олеся слушала, не перебивая, и на таксе засмеялась.
— А зачем звал-то? — спросила она, когда я замолчал. — Не корм же обсудить.
Вот тут я замялся, и она это увидела. Олеся вообще видела меня насквозь, это было одно из первых её свойств, которое я в ней узнал, и обходить его за всё время я так и не научился.
— Попросил кое-что сделать, — сказал я. — Что именно, просил пока никому не рассказывать. Тебе тоже. Олесь, я не вру, правда. Если бы мог, сказал бы.
Олеся смотрела на меня дольше обычного. Я ждал, что она спросит ещё раз, и уже прикидывал, что отвечу, но она не спросила.
— Ладно, — сказала она. — Дракон есть дракон. Только скажи мне одно, он теперь всегда так будет? Ты посреди дороги вдруг замолкаешь, а это он тебе что-то говорит?
— Понятия не имею, Олесь. Сегодня первый раз, и ему, по-моему, самому было тяжело так далеко дотянуться. Если начнёт посреди ужина, я тебя предупрежу, чтобы ты не думала, что я оглох.
— Значит, у нас в доме теперь третий в разговоре, — Олеся взяла вилку. — Хорошо хоть, не ест. А меня он слышит?
— Тебя, по-моему, все слышат, — сказал я. — Даже соседи.
Она замахнулась на меня вилкой, я увернулся, и с этого момента ужин пошёл нормально. Я съел две тарелки картошки и выпил чай с чабрецом, Олеся рассказала про Марину, которая перепутала два отчёта и обвинила в этом принтер. Под столом Пуховик пытался незаметно жевать край скатерти, и Олеся так же незаметно отпихивала его ногой.
Когда я допивал чай, Олеся вдруг сказала:
— Завтра суббота.
— Помню, я на завтра даже будильник не ставил.
— Моя суббота, Миш. Целиком. Ты сам сказал, — она смотрела в чашку. — Я завтра с утра буду готовить то, что обещала. Помнишь, что я обещала?
— Накормить так, чтобы я до понедельника ни о каком еноте не вспомнил.
— Вот, — Олеся кивнула, довольная, что я запомнил. — Енот давно у хозяина, а обещание есть. Так что завтра никаких Ксюш в восемь утра, никаких Гольдманов и никаких драконов.
Телефон лежал рядом с моей тарелкой. Я перевернул его экраном вниз и отодвинул к сахарнице, туда же, куда в тот раз.
— Суббота твоя, — сказал я.
Олеся посмотрела на телефон, потом на меня и улыбнулась.
* * *На втором этаже клиники во всех комнатах, кроме одной, давно погасили свет. В комнате Ветшева горела настольная лампа, и в её круге на столе лежали четыре листа с моделями Ядер.
Ветшев сидел над ними с восьми вечера. Он разложил листы в ряд, потом стопкой, потом квадратом, по два, потом снова в ряд. Рядом лежал снимок Феликса, сделанный в четверг, с серым пятном между двумя цветными половинами. На снимок Ветшев старался не смотреть, но всё равно то и дело подтаскивал его то к одному листу, то к другому.
За стеной, во сне сопел Седой, иногда вздыхал Пухлежуй, устроенный на ночь на Ксюшином пледе в пустой комнате. Людей на этаже, кроме него, не было, и Ветшеву это нравилось. При людях думать у него получалось хуже.
Около полуночи дверь, которую он оставил приоткрытой, открылась ещё на ладонь. Через порог никто не прошёл, по крайней мере так могло показаться тому, кто смотрел на дверь. Ветшев на дверь не смотрел. Он слушал, как кто-то лёгкий идёт по линолеуму на четырёх лапах, с перерывами, потому что идущий через каждые полметра останавливался и принюхивался.
— Эклера нет, — сказал Ветшев. — Можешь не нюхать.
Шаги замерли. Потом на углу стола проступило пятно светло-серого цвета, под цвет столешницы, а из пятна, нехотя, выступила голова хамелеона с выпуклыми глазами.
— Я не за эклером, — обиделся Паскаль. — Я, может, проведать пришёл. Свет у вас горит, а вы не спите. Как дела, думаю, у человека. Вежливость, между прочим.
— Дела нормально.
— А половину мне дали. Екатерина Андреевна обещала половину и дала. А вторую половину кому?
— Себе, наверно. Мне не предлагали.
Паскаль целиком вылез на стол, обошёл листы по краю, стараясь на них не наступать, и сел у лампы, там, где нагрелась столешница. Цвет у него сменился на тёплый жёлтый.
— У меня тоже дела ничего, — сообщил он, хотя его никто не спрашивал. — Комендант сегодня опять делал мне замечание. Что я на кушетке пропадал, когда меня снимали. А я ж не пропадал, я маленько маскировался. Это рефлекс, честное чешуйчатое, я ж не нарочно. А он мне говорит, дисциплина. Какая у меня дисциплина, я вольный.
— Ну да, — перекладывая лист, буркнул Ветшев.
— И свинка храпит. Вы слышали, как она храпит? Не слышали, вы тут наверху. А я внизу был, слышал. Как будто кто-то пилит. Ей говоришь, а она говорит, что не храпит, потому что сама себя не слышит.
Ветшев не ответил. Паскаль подождал, вытянул шею и заглянул в ближайший лист.
— Это кто?
— Ты.
Паскаль повернулся всем телом к листу. На листе была модель Ядра, распечатанная в цвете: две половины, рыжая и зелёная, сросшиеся по неровной линии, с датой и номером снимка в углу.
— Ничего себе, — протянул Паскаль, разглядывая себя изнутри с большим интересом. — Ну надо же. Я думал, у меня одно. А тут два.
— Так ты сшитый, — сказал Ветшев. — Ты у меня из первых. Из тех, у кого получилось.
— Это я знаю, — Паскаль приосанился и, кажется, сразу забыл, что хотел спросить. — Это мне все говорят. Из первых. Почётно.
Он ещё некоторое время рассматривал модель, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую, потом зевнул во всю пасть, показав розовое нёбо, и лёг, свесив со стола хвост. Через минуту он уже спал. Цвет у него стал тусклым, коричневато-серым, под цвет старого лака.
Ветшев посмотрел на него, снял со спинки стула свой серый свитер и накрыл им хамелеона, оставив снаружи только хвост. Сам он остался в майке и сразу почувствовал, как по плечам от окна тянет холодом.
Потом он взял лист Паскаля и положил его рядом со снимком Феликса.
Серое пятно у Паскаля было