Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
— Доброе утро, — сказал я. — Это что будет?
— Пельмени, — Олеся не обернулась. — Настоящие. Ручной лепки. Я в прошлый раз сказала, что накормлю, вот и кормлю. А в кастрюле бульон на щи, на вечер. Садись, чайник горячий. Можешь помогать, если руки помыл.
— Помыл, — я сел к столу. — Только у меня пельмени выходят как чебуреки. Ты же видела.
— Видела. Лепи как чебуреки, всё равно съешь.
Мы лепили, наверное, минут двадцать. Олеся раскатывала, резала кружки стаканом и подкладывала их мне, я клал фарш и защипывал края, а она забирала у меня кривые и молча перелепливала. Пуховик пришёл на кухню, сел у Олесиных ног и стал ждать, не упадёт ли что-нибудь.
Один раз упал кусок фарша, и Пуховик его съел, Олеся даже не успела сказать «нельзя». Мне было хорошо. Я давно не замечал за собой такого: сидеть на кухне, лепить кривые пельмени и никуда не спешить.
Телефон лежал на краю стола, у сахарницы, экраном вниз, как я его положил вчера. В девять двадцать он зазвонил.
Олеся перестала раскатывать. Она посмотрела на телефон, потом на меня и снова взялась за скалку, но раскатывать не стала, просто держала её в руках.
Я перевернул телефон. Звонила Смолина.
А она никогда не звонила мне в выходные. Даже когда я был в отпуске и в клинике сорвало кран и заодно пришла проверка, она не позвонила, а потом сказала, что справилась бы и без меня, если бы ей не мешали. Если Смолина звонит в субботу утром, значит, она взвесила, что будет, если не позвонит, и решила, что это хуже.
— Извини, — сказал я Олесе и взял трубку. — Да, Екатерина Андреевна.
— Михаил Алексеевич, — голос у Смолиной был ровный, преподавательский. — Я знаю, что у вас выходной, и звоню всё равно. Ветшев закончил с моделями. У всех четверых то же, что у Феликса. Шов или рубец, у Пчелы рубец, и в нём то же пятно.
— Насколько там плохо? — спросил я. — Илья хоть что-нибудь сказал про сроки?
— Подробнее Илья говорить отказывается, говорит, без вас не будет, — ответила Смолина. — Он не спал, это видно. Петрович просит вас к себе, у него результаты по крови. А Феликс с утра требует, чтобы о нём ничего не решали без него, и вы ему, по его словам, это обещали.
— Было такое, и он мне этого не забудет, — признал я.
— Тогда тем более, — Смолина помолчала. — Я понимаю, что суббота. Я бы не звонила, если бы это могло ждать до понедельника. Не может, по-моему. Но решать вам.
Я посмотрел на Олесю. Она стояла у стола, держа скалку двумя руками, и смотрела на меня. По моему лицу она, как всегда, всё поняла, пока я ещё говорил.
— Буду через сорок минут, — сказал я Смолиной и отключился.
На кухне стало тихо. Слышно было, как в кастрюле на плите булькает бульон.
— Олесь, — начал я. — У всех четверых то, что у Феликса. У Нюши, у Паскаля, у Юрки, у Пчелы. Это не лечится каплями. Мне надо туда, надо посмотреть и решить, что делаем. Я к обеду вернусь. Пельмени не убирай.
— К обеду, — Олеся положила скалку на стол. — В прошлый раз ты тоже обещал вернуться к обеду, Миш. На Ладоге. Помнишь?
— Там был медоед.
— Там всегда кто-то есть, — Олеся вытерла руки о фартук. — Там был медоед, вчера был дракон, позавчера Гольдман. Я ничего не говорю, Миш. Я ни разу ничего тебе не сказала. Я один раз попросила. Один день. Субботу. Ты сам сказал, бери, она твоя. Целиком. Я твои слова помню, потому что я их ждала полгода.
— Олесь, они умирают, — сказал я. — Не сегодня, не завтра, медленно. Но умирают. Нюша, понимаешь? Феликс. Если я сейчас останусь лепить пельмени, а там без меня что-то решат не так, я себе этого не прощу. Я могу помочь. Я не могу сидеть дома, когда могу помочь.
— Я знаю, что не можешь, — Олеся смотрела на меня прямо. — Я это знаю лучше всех. Ты можешь всё. Зверей лечить, дракона слушать, Гольдмана успокаивать, со Смолиной договариваться. Ты не можешь одного. Один день побыть со мной, когда я прошу.
— Это нечестно.
— Да, — кивнула она. — Ты прав. Только я тоже живая, Миш. Мне тоже иногда надо, чтобы ты выбрал меня. Хоть раз. Просто потому, что я попросила.
Я хотел ответить, что выбираю её каждый день, что всё, что я делаю, я делаю и для неё тоже, но произносить это вслух было стыдно. Сейчас я выбирал Нюшу и Феликса, и мы оба это знали.
Пуховик поднялся, посмотрел на меня, потом на Олесю и ушёл из кухни, волоча хвост. Слышно было, как он улёгся в комнате на свой плед.
— Иди, — сказала Олеся.
Она сказала это спокойно, без крика, и от этого стало только хуже. Я знал этот её тон: таким голосом она разговаривала с людьми, на которых обиделась всерьёз и надолго.
— Олесь…
— Иди, Миш. Тебя ждут. Пельмени я заморожу.
Она отвернулась к столу и стала собирать в ком тесто. Я постоял, глядя ей в спину, потом пошёл в прихожую и оделся. Олеся не вышла меня проводить. Когда я закрывал за собой дверь, с кухни не доносилось ни звука, даже бульон, кажется, перестал булькать.
В клинике было людно, как всегда по субботам. В приёмной сидели человек шесть, кто с переноской, кто с поводком. Любовь Степановна за стойкой записывала кого-то в тетрадь и одновременно отбивалась от мужчины с попугаем, который требовал принять его без очереди. Нюша лежала у стойки на своём пледе, как обычно при чужих, молча, но уши у неё ходили, и я видел, что она слушает каждый разговор в очереди.
Ксюша увидела меня из-за компьютера и выпрямилась.
— Михаил Алексеевич! — выпалила она. — А вы чего? У вас же выходной. Олеся же…
— Олеся в курсе, — я снял куртку. — Смолина позвонила, Ксюш. Ветшев закончил с моделями, и хорошего там мало.
Ксюша сразу перестала тараторить и посмотрела на Нюшу. Голос у неё стал тихим.
— У всех?
— Да, Ксюш. Подробностей я сам пока не знаю, сейчас поднимусь к Ветшеву. А ты держи приёмную и попугая без очереди не пускай, Любовь Степановна одна от него не отобьётся.
Ксюша