Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
— Я не переживаю, — с подстилки отчеканил Феликс. — Я голодаю.
Мы с Ветшевым посмотрели на него.
— Объявляю, — Феликс приподнялся на другом крыле, чтобы видеть нас сверху вниз, но не вышло, и он остался смотреть снизу. — С сегодняшнего утра я держу голодовку. Политическую. До операции. На операцию революционер идёт натощак, так ходили на допрос в охранку, это знает любой, кто читал историю партии. И не надо мне тут миски двигать, человечишка. Я её вижу.
Ветшев вздохнул, поднялся с табуретки и пододвинул миску ещё ближе, к самому клюву. Феликс медленно отвернулся от неё к стене, с достоинством, и чуть не завалился второй раз набок.
Я сел на пол рядом с подстилкой, потому что стоять над ним было бесполезно: он отворачивался от любого, кто стоял.
Картина сходилась без всякого аппарата. Шов за день не разошёлся, сердце и лапы работали, головой он не бился. Весь день Феликс почти ничего не ел, причём по собственному решению. У птицы его размера сахара в крови хватает ненадолго, а химера с расходящимся швом тратит на то, чтобы Ядро держало обе половины вместе, больше, чем обычная сова. К вечеру сил у него не осталось, его потянуло вправо, и на насесте он просто не удержался.
— С голоду он упал, Илья, — сказал я. — Шов тут ни при чём. Он с утра держит Ядро на пустом желудке, к вечеру ослаб, крен его повёл, а держаться было нечем.
— С голоду, — Ветшев снял с шеи резинку, на которой обычно висели очки, и стал крутить её в пальцах. — Он у меня в лаборатории тоже так делал. Перед любой процедурой есть переставал. Я думал, он не помнит.
— Я ничего не помню, — сказал Феликс. — Я действую по программе.
— По какой программе? — спросил я.
— По партийной, — Феликс приоткрыл второй глаз. — Перед операцией не едят. Это правило. Его даже вы, человечишки, соблюдаете. Я сам слышал, как ты говорил хозяйке той таксы, чтобы не кормила с вечера.
Возразить было трудно, потому что я это действительно говорил, и не одной хозяйке.
— Говорил, — признал я. — Только у таксы натощак, это двенадцать часов, от ужина до утра. А ты собрался голодать с субботы до понедельника. Тебя оперировать в понедельник, а ты к понедельнику станешь легче наркозной маски. Голодный зверь наркоз переносит хуже, комендант. Сахара у тебя в крови и сейчас кот наплакал, а под наркозом он падает ещё ниже. Смолина откроет Ядро, а у тебя на то, чтобы его держать, ничего нет. Мы тебя будем шить, а ты будешь проваливаться.
Феликс слушал, не перебивая, что само по себе было плохим признаком.
— Значит, надо кормить, — подытожил Ветшев.
— Кормить он пока не дастся, — поднимаясь, сказал я. — Сейчас глюкозу в вену, а нормальную еду с утра.
— Насильственное кормление! — Феликс встрепенулся так, что поднял пыль с подстилки. — Я протестую. Я требую занести мой протест в журнал. Насильно кормили политических в Бутырке, при царском режиме, и потом об этом писали в учебниках истории. Я войду в учебники, но не таким образом.
Я достал из шкафа флакон с пятипроцентной глюкозой и поставил его греться в миску с тёплой водой. Капать холодный раствор в птицу нельзя, она и так мёрзнет. Пока флакон грелся, я заправил систему, нашёл самый тонкий катетер, какой у нас был, и разложил на лотке спиртовые салфетки.
Ветшев всё это время сидел на корточках рядом с подстилкой и тихо разговаривал с Феликсом, не обращая на меня внимания.
— Не дёргайся, сыч. Тебя никто не кормит. Тебе паёк от профсоюза выдают.
— Какой ещё паёк? — Феликс подозрительно скосил на него глаз.
— Профсоюзный, говорю же, — Ветшев кивнул на флакон. — Его в вену дают, в рот его не едят. Ты же голодаешь? Голодай. Голодовку никто не трогает. А паёк положен по профсоюзу, от него отказываться нельзя, это уже штрейкбрехерство.
Феликс долго думал, переводя глаз с Ветшева на флакон и обратно. Я решил не вмешиваться: Ветшев знал его с птенца и, похоже, понимал, с какой стороны к нему подойти.
— Паёк — да, — объявил Феликс. — Голодовка остаётся в силе. Миску уберите.
— Миска стоит, — сказал Ветшев. — Мне некуда её девать.
Я выстриг перья на сгибе здорового крыла, нашёл под кожей тонкую локтевую вену, как нитка от пуговицы, и попал с первого раза. Феликс зашипел, но крылом не дёрнул. Ветшев держал его под грудь двумя ладонями.
Первую каплю крови из катетера я снял на полоску глюкометра из шкафа, где его держали для диабетических котов. На экране появилось число, при котором кот на моём столе уже лежал бы пластом. У птиц сахар в норме выше, чем у кошек, и Феликс со своим числом не дотягивал даже до кошачьей нормы. Ветшев посмотрел на экран через моё плечо и ничего не сказал, только перехватил Феликса поудобнее. Я закрепил катетер пластырем, подвесил флакон на штатив и открыл зажим, выставив капли пореже. Раствор пошёл.
— Вот так и сидите, — сказал я Ветшеву. — Если начнёт рвать катетер, накройте его покрывалом, он уснёт. Флакон кончится через час, потом зажим перекрыть и катетер не трогать. Утром я приду и сниму сам.
— А если опять упадёт?
— На насест не сажайте, пусть лежит на подстилке. С подстилки падать некуда. И сами ложитесь, Илья, как флакон кончится. Под покрывалом он проспит до утра, караулить его незачем.
Ветшев кивнул. Феликс лежал с закрытыми глазами и делал вид, что всё это происходит не с ним, но, когда раствор пошёл в вену, клюв у него разжался, и дышать он стал медленнее.
Я вышел в коридор и достал телефон. Приложение такси всё ещё висело открытым, машина, которую я заказал, давно уехала. Над ним светилось время, и я посмотрел на него, хотя смотреть мне не хотелось. Было без двадцати восемь. К шести я обещал быть дома, Олеся прочитала это в моём сообщении.
Я написал ей: «Олесь, Феликс упал. Жить будет, это с голоду. Поставил капельницу, через полчаса выезжаю». Сообщение ушло. Рядом с ним появилась вторая галочка, синяя, и больше ничего не произошло. Я подождал ещё минуту, глядя на экран, потом закрыл переписку и вызвал машину заново.
* *