Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
Нюша подняла голову, когда я проходил мимо стойки. При чужих она никогда не говорила, но посмотрела на меня так, что я остановился и присел рядом, будто хотел поправить ей плед.
— Это про меня тоже? — прошептала она так тихо, что услышал только я. — Я слышала, Екатерина Андреевна по телефону говорила. Про четверых.
— Да, — так же тихо ответил я. — Я сейчас всё узнаю и потом скажу всем сразу, в стационаре. Тебе отдельно, если захочешь. Договорились?
— Ладно, — Нюша опустила голову на копытца. — Я не боюсь. Я просто хочу знать.
Я погладил её по спине и пошёл наверх.
На втором этаже бригада по субботам не работала, но запах держался. Дверь в комнату Ветшева была открыта. Ветшев сидел за столом в майке, хотя от окна заметно тянуло холодом, и смотрел на разложенные в ряд листы. На краю стола лежал его серый свитер, из-под которого торчал хвост хамелеона.
— Доброе утро, Илья.
— Доброе, доктор, — Ветшев поднял на меня красные глаза, под ними темнели мешки. — Вы извините, что из дома выдернули. Я Екатерину Андреевну просил вам не звонить. Она оказывается позвонила.
— И правильно сделала, я бы обиделся, если бы она не позвонила, — сказал я. — Вы сами-то когда спали, Илья? Ладно, про это потом. Показывайте, что у вас.
Я придвинул второй стул и сел рядом. Ветшев не стал ничего объяснять с начала, он просто ткнул пальцем в первый лист.
— Свинка. Видите шов? Вот здесь, по краю. Половины работают каждая по себе, одна торопится, другая догоняет. Как у сыча. Между ними серое. Вот, — он передвинул палец ко второму листу. — Мышь. То же самое. Пятно меньше, чем у свинки. Вот хамелеон. У него меньше всех, но оно есть, и оно там же. — Ветшев положил ладонь на четвёртый лист. — Пчела. Шва у неё нет, я её не шил. Но там, где сидел имплант, рубец. И в рубце то же пятно.
Я смотрел на листы. Я видел снимок Феликса много раз за последнюю неделю и знал, как выглядит это серое пятно, которого не должно быть. Теперь оно было на пяти листах в одном и том же месте, только разного размера.
— Растёт? — спросил я.
— У сыча растёт, вы сами видели, к вечеру шире, на спичку. У этих, — Ветшев обвёл листы рукой, — по одному снимку не скажешь. Я по старым записям посмотрел, какие нашёл. Растёт. Медленнее, чем у сыча, гораздо медленнее. Но растёт у всех.
— И что это значит для них, Илья? Скажите мне прямо, как есть, а какими словами говорить это им, я потом решу сам.
Ветшев помолчал.
— Это значит, что они умрут, доктор, — сказал он сухо, будто зачитывал справку. — Не сейчас. Не скоро, может. Но если ничего не делать, шов разойдётся до конца, половины перестанут работать вместе, и Ядро встанет. Когда, не скажу. Я не знаю. У сыча раньше всех, это понятно. У хамелеона, наверно, позже всех.
Я кивнул. Я и сам это видел на листах, но услышать вслух было другое дело.
— Я спрошу одну вещь, Илья, вы не обижайтесь, — сказал я. — Может, там не только ваша работа? Может, кто-то после вас перешивал, исправлял? Люди с нашивкой-змеёй ведь не одного вас в зале держали. Если там чужая рука, значит, есть кто-то, кто знает, как это шьётся, и, может, знает, как это лечить.
Ветшев посмотрел на меня долгим взглядом. Потом взял лист Паскаля, поднёс к лампе и показал мне линию шва.
— Видите стежок? Вот так, с перехлёстом, через две петли. Так никто не шьёт, доктор, потому что так неправильно. Это я так шил. Я тогда не знал, как правильно, я наугад шил, как получалось. — Он положил лист обратно. — Там только моя рука, доктор. На всех четырёх. Это мой шов расходится. И как его переделывать, я не знаю. Я ни разу не пробовал. Тогда незачем было, а потом я ушёл.
Свитер на краю стола зашевелился. Из-под него выглянул Паскаль, сонный, тусклого коричневого цвета, и уставился на нас выпученными глазами. Он явно услышал по крайней мере последние слова. Пару секунд он смотрел на Ветшева, потом на меня, а потом медленно, начиная с головы, стал серым, в цвет свитера, и пропал.
Ветшев проводил его взглядом и отвернулся к окну.
— Решать будем при Феликсе, — поднимаясь, сказал я. — Я ему обещал. Через пол часа, соберу в стационаре врачей. Вы с листами, Петровича я позову. И, Илья, наденьте свитер. Паскаль его не съест, а вы простынете.
— Он на нём спит, — буркнул Ветшев.
— Значит, возьмите его вместе с Паскалем.
Ветшев посмотрел на свитер, вздохнул и стал собирать листы.
Через полчаса в стационаре стало тесно. Смолина пришла первой, с планшетом, и встала у окна. Денисов пришёл следом, с кружкой кофе, и сел на табурет у двери. Ветшев принёс листы, и свитер он держал на руке, из рукава свисал хвост хамелеона.
Последним пришёл из лаборатории Петрович с тонкой папкой под мышкой. Он молча кивнул всем сразу, положил папку на процедурный стол и выровнял её по краю, как выравнивал всё, что клал на стол.
Феликс сидел на насесте у окна. Он сидел криво, чуть завалившись на бок, и я, посмотрев на него, сразу отметил, что вчера крен был меньше. Нюша лежала в своём боксе у решётки, Юрка висел вниз головой на перекладине в переноске, а Пчела в садке ползала по стеклу, поближе к людям. Кувалда у двери поднял голову, оглядел собрание и решил, что его это не касается.
— Так, — сказал я. — Все здесь. Феликс, мы будем говорить о тебе и о них. При тебе, как договаривались. Говорить будут врачи, а ты слушаешь. Если что-то непонятно, спрашивай.
— Непонятно будет всё, — скрипучим голосом объявил Феликс. — Вы, медики, нарочно говорите так, чтобы трудовой элемент вас не понимал. Это классовый приём. Я требую, чтобы при мне говорили по-человечески.
— По-человечески и будем, — пообещал я. — Илья, начните.
Ветшев разложил листы на процедурном столе и коротко, почти теми же словами, что мне наверху, рассказал про пять пятен. Говорил он для зверей: поворачивался к Нюше, когда показывал её лист, к переноске Юрки, когда очередь доходила до него. Под конец он помолчал и добавил:
— Это