Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
В стационаре стало тихо. Даже Кувалда перестал сопеть.
— Сыч, — сказал Ветшев, глядя на Феликса. — Ты слышишь?
— Я не глухой, человечишка, — Феликс нахохлился. — Я офицер. Офицеров всегда шили наугад, такова судьба авангарда. Претензий не имею. Продолжайте.
Ветшев отвернулся. По-моему, он ждал от Феликса чего угодно, только не этого.
— Петрович, — сказал я. — Что в крови?
Петрович открыл папку и, не глядя в неё, положил передо мной лист с таблицей. Он знал её наизусть, папку он открыл для нас.
— У всех пятерых одно и то же, — сказал он. — В крови скачет эфирный фон. Всплеск, потом провал, потом снова всплеск. У здорового зверя так не бывает. У Феликса самые большие скачки, вот тут, — он подчеркнул ногтем строчку. — У хамелеона самые маленькие. Совпадает с моделями. Мне нужна кровь у всех раз в неделю. В один день, в одно время. Тогда я скажу, кто как быстро идёт.
— Кровь у трудящихся пили во все времена, — каркнул Феликс с насеста. — Раз в неделю я считаю умеренной эксплуатацией. Лаборант, пишите меня первым, авангард сдаёт без очереди.
— Сделаем, и коменданта запишем первым, — кивнул я. — Екатерина Андреевна, вы хирург. Что можно сделать руками?
Смолина положила планшет на подоконник.
— Начнём с того, что мы имеем, — сказала она. — Шов, который расходится. В обычной хирургии расходящийся шов перешивают: иссекают рыхлые края, сводят живую ткань и шьют заново. Здесь шов на Ядре, и я не уверена, что у Ядра есть живые края, которые можно свести. Если я неправильно понимаю, Илья меня поправит. Второе. Даже если края есть, любое вмешательство может порвать шов окончательно. Тогда Ядро встанет на столе. Третье, — она посмотрела на Феликса и чуть понизила голос, хотя все всё равно слышали. — Если ничего не делать, оно встанет само. Позже, но встанет. Так что выбирать мы будем между риском на столе и гарантией без стола.
— Края есть, — сказал Ветшев. — Я их тогда стягивал. Живые. Только я не знаю, как они себя поведут, если их тронуть второй раз.
— Значит, надо пробовать, — Смолина кивнула. — На том, у кого хуже всего и у кого времени меньше всего.
— Можно я? — Денисов поставил кружку на пол. — Мне кажется, тут есть ещё один вопрос. Они ведь сшиты давно. Сыч сколько лет живёт со швом, и ничего. Паскаль тоже. А разошлось сейчас, у всех пятерых почти одновременно. Почему сейчас? Что-то же должно было измениться. Если понять, что, может, и резать никого не придётся, а надо просто убрать…
— Кирилл, — не повышая голоса, перебила его Смолина, но так, что Денисов на полуслове замолчал. — Это вопрос на месяц работы. У нас нет месяца. У нас есть сыч, который с каждым днём сидит всё кривее. Давайте решим, что делаем с ним, теоретизировать будем потом.
Денисов покраснел, взял с пола кружку и уткнулся в неё. Спорить он не стал. Я посмотрел на Смолину. Она стояла у окна с прямой спиной и смотрела на листы, а пальцы у неё постукивали по планшету. Так она делала, когда злилась, и злилась она сейчас, по-моему, совсем не на сыча.
Вопрос Денисова я отложил в голове на отдельную полку. Вопрос был хороший. Отвечать на него сейчас было некогда, и Смолина в этом была права, но бросать его я не собирался.
— Значит, так, — сказал я. — Феликс первый. У него хуже всех и быстрее всех. Остальных держим под наблюдением: кровь раз в неделю, эфирограф раз в две недели, Петрович ведёт таблицу. Ищем, как лечить, и думаем над вопросом Кирилла. Возражения?
Возражений не было.
— Феликс, — я повернулся к насесту. — Я обещал сказать тебе сроки первому. Оперировать будем в понедельник. Утром. Как раз успеем подготовиться.
Феликс некоторое время молчал. Потом расправил одно крыло, сложил обратно и вытянул шею.
— Начало трудовой недели, — проскрипел он. — Символично. Принимаю. Клянусь своим маховым пером, что не сбегу. Пером, которого у меня нет, так что клятва нерушима.
Про себя я уже примерял понедельник. В пять утра Угольная гавань, оттуда через весь город в клинику, а Феликса раньше девяти Смолина на стол всё равно не положит. Сколько времени уйдёт на зверя, которого надо спасти, Вэллор не уточнил, но я решил, что успею. Про порт я никому не сказал, Вэллор просил, а объяснять Смолиной, почему главный врач в понедельник с утра будет в Угольной гавани, я пока не знал как.
— Докладываю, — из переноски громко сказал Юрка. — Готов быть вторым. Если понадобится. Не боюсь. То есть боюсь, но в рамках допустимого.
— Спасибо, Юрий, я запомню, — сказал я. — Пока твоё дело висеть спокойно и сдавать Петровичу без боя кровь.
Нюша подошла к решётке бокса, просунула пятачок между прутьями и посмотрела на меня.
— А мне что делать, Михаил Алексеевич? — спросила она. — Мне же тоже надо что-то делать. Я не могу просто лежать.
— Тебе, Нюш, есть, спать и сдавать кровь, — сказал я. — И храпеть потише, а то на тебя Паскаль жалуется.
— Я не храплю, — оскорбилась Нюша. — Это он врёт.
Из свитера на руке у Ветшева донеслось возмущённое сопение.
— А давайте я, — сказала Пчела из садка своим тихим ровным голосом. — Давайте меня проверять чаще всех. Я маленькая, у меня, наверно, быстрее видно. Если у меня начнётся, вы раньше поймёте, что будет у остальных.
Смолина впервые за всё утро посмотрела на садок с чем-то похожим на уважение.
— Разумно, — сказала она. — Раз в три дня.
Потом она взяла планшет и повернулась к Денисову.
— Кирилл. Подготовка к понедельнику. Список инструментов, эфирные зажимы, анестезия на химеру, расчёт на его вес. К вечеру мне на почту. И проверьте второй монитор, он вчера опять отключался.
Список был работой на час, а «к вечеру мне на почту» в её устах значило «к обеду». Денисов кивнул и вышел, не сказав ни слова. Смолина проводила его взглядом и снова постучала пальцами по планшету.
— Заседание закрыто, — с насеста объявил Феликс, хотя никакого заседания никто не открывал. — До понедельника прошу меня не жалеть. Жалость унижает пролетария.
После обеда я дважды звонил Олесе. Первый раз она не взяла трубку. Второй раз телефон прогудел до конца и переключился на автоответчик,