Лекарь Фамильяров. Том 18 - Александр Лиманский
Домой я попал только в десятом часу.
Дверь открыл своим ключом, стараясь не греметь, хотя было не для кого: в прихожей горел свет, и на кухне тоже. Пуховик вышел мне навстречу из комнаты и стал меня обнюхивать от ботинок вверх, к карманам куртки. Нос у него был холодный. От его дыхания у меня на запястье выступили мурашки.
«…птица… лекарство… опять там был… без меня…»
— Ты бы там всех распугал, — сказал я, почесав его за ухом. — Там Феликс упал, Пух. Не до прогулок было.
Пуховик фыркнул мне в рукав и ушёл обратно в комнату, к своему пледу у батареи. Обижался он недолго.
Шторм оказался проворнее. Он спрыгнул со шкафа в прихожей мне на плечо, вцепился когтями в куртку и, устраиваясь, ткнулся мне мордой в ухо. В ухе коротко и колко щёлкнуло, и я дёрнул головой.
— Сколько раз говорить, — сказал я, снимая леопардёнка с плеча. — В ухо не искрить. Это не розетка.
«…тёплый… вернулся… грызть шнурок…»
Шторм вывернулся у меня из рук и действительно вцепился зубами в шнурок, ещё не развязанный. Пока я его отцеплял, из кухни вышла Олеся.
Она была в той же домашней футболке, что утром, волосы собрала в хвост, и, судя по виду, весь вечер она не садилась. Такой я её уже видел: она так выглядела, когда дома было нечего делать, а сидеть она не могла.
— Есть будешь? — спросила она.
— Буду, — сказал я. — Олесь…
— Щи на плите, — Олеся развернулась и ушла обратно на кухню. — Разогреешь сам. Я сегодня уже один раз грела.
Разувшись, я повесил куртку и пошёл за ней. Кастрюля стояла на плите. Утренний бульон за день стал щами. Олеся села за стол напротив пустой тарелки и, подтянув к себе ноутбук, открыла его и тут же закрыла.
Я зажёг газ и сел напротив неё, пока щи грелись.
— Я тебе писал.
— Видела, что ты писал, — сказала Олеся. — Что будешь к шести. И что Феликс упал. А посередине ничего.
— Посередине я был в стационаре с Феликсом. Он лежал под насестом, Олесь. Я думал было, что это шов, и всё. Ветшев утром говорил, уже начинается.
Олеся смотрела на меня, не перебивая. Я рассказал про эфирограф и про шов, который за день не разошёлся.
— А потом я увидел его миску, — сказал я. — Корм утренний, засох по краю, лежит горкой, как утром положили. Спрашиваю Ветшева, ел ли он сегодня. И тут он мне с подстилки объявляет голодовку, представляешь? До самой операции. Революционер, говорит, идёт под нож натощак, и миску велел убрать, потому что он её видит.
— У тебя там больница или партячейка, докладчик? — хмыкнула Олеся, и я понял, что хоть что-то за сегодня сделал правильно.
— Утром была больница, — признал я. — А к вечеру комендант навёл свои порядки.
— Он что, совсем ничего не ел? — спросила она.
— Почти ничего. Весь день. Я видел днём, что он не ест, и решил, что это нервы. Мне Ветшев сказал, что в обед он к миске не притронулся, а я в это время с Петровичем про кровь разговаривал. — Я отодвинул тарелку, которую так и не наполнил. — Он у нас с Ветшевым после капельницы на подстилке лежит, ругается. Значит, живой.
— Это я поняла, — Олеся встала, сняла с огня щи, которые уже начали булькать, и сама налила мне полную тарелку. Ложку она положила рядом не глядя. — Ешь. Ты тоже с утра ничего не ел, я по тебе вижу.
Я ел, а она сидела напротив, подперев щёку, и смотрела, как я ем. Щи были с квашеной капустой и с говядиной, которую она утром варила на бульон. Полтарелки я съел, не заметив как.
— Миш, — когда я поднял голову, сказала Олеся. — Ты сказал: к шести. Я тебя не просила к шести. Я тебя просила на субботу. Ты сам сказал к шести, я тебя за язык не тянула.
— Сам вызвался, никто не просил, — признал я. — Мне днём казалось, что к шести я успею с запасом. Я уже на крыльце стоял и машину ждал, когда Ветшев меня позвал. Только тебе от этого не легче: обещал я, и не приехал тоже я.
— Вот, — она кивнула. — А я, когда ты уехал, сидела тут и думала, что я делаю не так. Позвонила Марине. Попросила завтра выходной.
Я положил ложку.
— Марина тебе в воскресенье выходной дала?
— Поворчала, что в воскресенье у неё не такой большой наплыв и что я ей теперь должна два вечера, — Олеся пожала плечами. — Но дала. Я хотела завтра после твоей смены с тобой куда-нибудь поехать, раз сегодня не вышло.
Она замолчала, и я понял, что «куда-нибудь поехать» завтра тоже не выйдет и что она это поняла раньше меня, ещё когда прочитала второе сообщение.
— Завтра у меня смена с утра, — сказал я. — И Феликсу я обещал. Ему катетер снимать, и его кормить надо, а он есть не станет, пока не убедится, что это не капитуляция.
— Я знаю, что у тебя смена, — Олеся вздохнула и поднялась, собирая со стола. — Поэтому я еду с тобой.
— Со мной?
— А с кем ещё? Выходной я у Марины выпросила, чтобы провести его с тобой. Ты завтра будешь в клинике, значит, и я буду в клинике. Постою, посмотрю, как ты кормишь сову. Хоть увижу, на что ты меня меняешь.
Сказала она это спокойно, без улыбки. Обида у неё никуда не делась, она просто решила ехать вместе с ней.
— Олесь, там завтра ничего интересного не будет, — начал я. — Приём, коты с ушами, будем кормить коменданта, будем…
— Неважно. Всё равно еду.
* * *По воскресеньям приём у нас начинался в десять, и в половине десятого у клиники было пусто. На нашем крыльце сидел чужой рыжий кот и умывался, не обращая на нас никакого внимания. Олеся вышла из такси первой и, пока я расплачивался, стояла у входа и разглядывала вывеску.
— Ты здесь каждый день, — сказала она, когда я подошёл. — А я тут в выходной ни разу не была.
— В воскресенье тут то же самое, только без Сани, — сказал я, открывая дверь. — И Любовь Степановна по воскресеньям дома, за стойкой Ксюша. Наверху Седой живёт и Ветшев. И Паскаль у Ветшева на столе спит.
— У человека на столе спит хамелеон, и тебе это уже