Чако. Своя чужая война - Михаил Юрьевич Федоров

— И что ему стоило объявить об этом в начале плавания? — снова раздался тот же недовольный голос. Сказано это было по-русски, очевидно для того, чтобы не смущать второго помощника, несколько припозднившегося с выражением благодарности.

Полковник Керманов сердито стрельнул глазами на недовольного и сказал по-французски:

— Господин Олье, если вы не против, нам хотелось бы обсудить меж собою некоторые вопросы, касающиеся нашей дальнейшей жизни. К сожалению, мы, как пассажиры третьего класса, лишены многих привилегий, а из-за тесноты кают нам невозможно собраться всем вместе. Могли бы мы воспользоваться для этой цели помещением ресторана?

— Конечно, господа, конечно, — закивал головой второй помощник, обрадовавшись, что он может оказать русским услугу, — до полуночи помещение в вашем распоряжении.

— Так много времени не понадобится, — ответил Керманов, — думаю, часа или, в крайнем случае, двух будет достаточно.

После того как Олье ушёл, женщины вскипятили на камбузе воды, а за неимением самовара поставили на столы несколько чайников. Привычных баранок тоже не было, поэтому чай пили с круассанами.

— Господа, — произнёс Керманов, отхлёбывая чай из большой белой фаянсовой кружки с синим ободком, — мне хотелось бы обсудить некоторые аспекты нашего жития на Парагвайской земле.

— Да, пора, — согласился Николай Степанов, сорокалетний мужчина с едва пробившейся на висках сединой, — а то у меня, да, думаю, и у многих, слабое представление о том, что нам делать по прибытии в Асунсьон.

Говорил он с теми же рязанскими интонациями, что и Алёша, и приходился юноше отцом.

— Представитель генерала Беляева[8] в Париже заверил меня, что земли в Парагвае достаточно, а местные власти заинтересованы в развитии провинций, поэтому будут оказывать переселенцам всякое содействие.

— Это мы уже знаем, — произнёс капитан Гусятников, тот самый, что высказал недовольство при признании Олье, — вы хотите сказать что-то новое?

— Да, господа. — Керманов вздохнул, словно собираясь с силами. — Мои полномочия руководителя группы по достигнутой нами во Франции договорённости заканчиваются после прибытия в Парагвай. До этого момента осталось несколько дней. Наша группа хорошо экипирована и имеет в распоряжении довольно крупную сумму денег, оставшуюся после закупки оружия и сельскохозяйственных орудий. Спасибо за это французам и бельгийцам, которые не поскупились, чтобы побыстрее вьшроводить нас из своих стран. Но, несмотря на это, земледелие в незнакомой стране, в непривычном климате и неизвестных агропочвенных условиях — занятие экстремальное. Надеюсь, все с этим согласны?

Ответом ему было молчание. Даже вечный критик всего и вся капитан Гусятников не сказал ничего, признавая очевидную правоту Керманова.

— Поэтому я предлагаю первый год нашего жительства в Парагвае трудиться сообща, или, как выражаются большевики, колхозом, — прервал паузу полковник. — Через год желающие смогут покинуть общину или создать отдельное хозяйство. Разумеется, им будет выделена их доля собственности в виде инвентаря, земли и семян. И разумеется, скота, который мы приобретём уже на месте.

— И кто же будет председателем колхоза? — иронично спросил Гусятников.

— Предлагаю перенять у большевиков полезный опыт и провести выборы, — ответил Керманов, — но предварительно следует оговорить, что на этот год председатель будет наделён полномочиями диктатора. Если все с этим согласны, давайте голосовать.

— Получается, мы на год становимся крепостными? — улыбнулся Степанов-старший.

— Это вынужденная мера, — так же с улыбкой ответил Керманов, — и уверяю, продавать я никого не стану.

— Предлагаю в председатели себя, — заявил Гусятников. — А вы, полковник, думаю, тоже станете претендентом на пост диктатора?

— Да, — ответил за него Степанов, — я выдвигаю Николая Петровича в кандидаты на пост председателя нашего колхоза.

— Постойте, — вмешалась в разговор его жена Ирина Васильевна. — В большинстве государств после войны избирательное право предоставлено не только мужчинам, но и женщинам.

— Ну разумеется, сударыня, — ответил ей Керманов, — женщины тоже могут голосовать. Все могут, кому исполнилось восемнадцать лет.

— А у меня день рождения только через три недели. Как раз восемнадцать исполняется, — произнёс Алёша, и было неясно, огорчён он или обрадован.

— Очень жаль, но ты голосовать не можешь, — сказал Керманов.

В результате голосования председателем почти единогласно избрали Керманова. Гусятников недовольно хмыкнул, но возражать не стал. После того, как официальная часть собрания была закончена, разговор пошёл на отвлечённые темы.

— Николай Александрович, — обратился Гусятников к Степанову-старшему, — судя по выговору, вы являетесь земляком Сергея Есенина? Верно ли моё наблюдение?

— Да, это так, — согласился тот, — только моя родная деревня находится далеко от Константиново. Мы жили на границе с Тульской губернией. Помните:

— Очень трогательно. Но скажите, как же вас, природного крестьянина, занесло в Добровольческую армию[10]? Люди вашего сословия куда чаще воевали за красных.

— Человека формируют обстоятельства, — ответил Степанов. — Не скажу, что это утверждение бесспорно, но оно имеет все права на существование.

— И какие же у вас были обстоятельства?

— Из крестьян я ещё до войны пошёл в армию вольноопределяющимся[11]. Спасибо добрым людям — помогли экстерном пройти гимназический курс. Срок службы заканчивался в конце четырнадцатого, но грянула война. Сдал экзамен на прапорщика. Новые звания и должности получал без промедления: время такое, кадровых военных война косила безжалостно. Меня же Бог миловал. И это всё — исключительно своим трудом, покровителей у меня не было. После февраля семнадцатого года я прекрасно видел, что происходит в России, и это мне не понравилось. Поэтому я, потомок крепостных крестьян, и пошёл воевать за белых. Хотя многие аристократы, в том числе и с родословной протяжённостью в несколько веков, перешли на сторону красных.

— У Антона Ивановича[12] дед был крепостным в Саратовской губернии, — сказал Керманов, — однако это не помешало ему стать одной из знаковых фигур Белого движения. Очевидно, происхождение играет второстепенную роль.

— Да, это так, — согласился Степанов. — Каждый из нас воюет за то, что считает справедливым. Только, господа, прошу, не стоит сейчас затевать спор. За минувшие после нашего поражения годы всё обговорено тысячи раз.

— Вам повезло, — сказал Гусятников.

— В чём?

— Вы сумели вывезти семью.

В комнате повисло неловкое молчание. Многие из присутствующих знали, что капитан потерял связь с семьёй ещё в девятнадцатом году и с тех пор не знает, живы ли его жена и дети.

— Как же вам это удалось? — спросил Керманов, чтобы развеять надвигающееся уныние. — Если не