Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс

К охоте до потерь и обретений Брунгильда, с ее происхождением из семьи викария и классическим образованием, питала глубокое, едва ли внятно выразимое презрение. Азартные игры попросту неприличны. Бридж? Да, он поначалу показался ей почти увлекательным, но вскоре после пары партий — утомительным: сидеть со своими тринадцатью картами и по рациональным признакам угадывать ложь остальных тридцати девяти… Если бы все играли бесхитростно и добросовестно, было бы проще — но все уверяли ее, что в системе систематизированных «условных сигналов», трюков и тому подобного и кроется вся «соль», все веселье игры, и ничто не могло убедить ее в этом: обман есть обман, как его ни назови.

В отношении подобных систем и Роуз, и миссис Макгри проявляли чрезвычайную изощренность и щепетильность. Леди Алиса принимала загадочный вид и улыбалась. На практике же — в тех редких случаях, когда Брунгильда присоединялась к квартету за карточным столом с этими приятельницами, — все они без исключения, как она обнаруживала, чрезвычайно плохо понимали, что в игре происходит на самом деле. Мешанина из плохо переваренных условностей лишь усугубляла их природную рассеянность.

Валеты, десятки, девятки — все проходили мимо них незамеченными; дамы, казалось, никогда толком не понимали, пятнадцать карт в масти или же всего одиннадцать. Но одно правило они не нарушали никогда: за бриджевым столом потребно пребывать в состоянии сверхбдительности, неведомой непосвященным, — сверхбдительности, никогда не распространявшейся ни на какие другие стороны их жизни.

Брунгильда играла в бридж с полным вниманием три-четыре сдачи, а затем на нее буквально накидывалась необоримая скука; она переставала запоминать. Партнерши, казалось, никогда не замечали ни ее ранней проницательности, ни провалов. И если карта у нее шла хорошая, а розыгрыш сулил удачу, к ней относились с уважением; но если нет — на нее почему-то злились, хотя, казалось бы, за что. Как-то так, похоже, проявлялись их претензии на профессионализм. Конечно, удача в бридже не опирается на слепой случай — но, по мнению Брунгильды, нелепо было притворяться, будто игру с примесью случайности можно сделать более «научной», вместо того чтобы расслабиться и получать удовольствие от нее, осторожно избегая рисков, время от времени поспешно хватаясь за случайно выпавшую возможность… «Научный бридж» — это же всего лишь способ возвеличить одну особую разновидность копания у себя в мозгу. Нарды — игра из другой весовой категории, но в той же степени бессмысленная. Все это — заменитель реальной умственной работы. И все равно взрослые дамы краснели, гневались и перевозбуждались за этой забавой; спрашивали, «совершенствуется ли» их игра, бились за мелкую выгоду, беспокоились, если очередную партию откладывали или отменяли.

Однажды леди Алиса Арманд заметила Брунгильде:

— Если бы вы всерьез занялись бриджем, дорогая моя… знаете, вы бы очень быстро научились играть вполне прилично!

Брунгильда нашла эту фразу очень показательной. «Если бы вы всерьез занялись…» Не это ли ей предстояло теперь? Всерьез заняться чем-то там?

Одни всерьез занялись бриджем. Другие женщины, знакомые ей, всерьез занялись теннисом, плаванием, альпинизмом. Так же, как брались за лечение или диеты. Кому-то захотелось всерьез заняться литературой, Прустом и современной поэзией, а кому-то — ну, скажем, обстановкой дома, копошением в саду… Никакого смысла, кроме самого процесса. У всех — кипучая деятельность. Все что-то делают, как поняла сейчас Брунгильда, потому что из их жизни выпало нечто центральное; потому что они панически бегут от наиболее страшного из чудовищ — от всепожирающего разочарования, обволакивающей пустоты, от щупалец ненасытного Ничто. И та странная лихорадочная искусственность, столь явно во всех них проступающая — ибо их эмоции, суждения и ценности были столь же намалеваны, как румяна и краска для бровей, на их лицах, — служила очень наглядным предупреждением о тщетности «всерьез заниматься» любыми из этих опиатов против преследующего чувства краха, тучей нависавшего над ней.

После обеда она села на зеленую скамейку в парке, чтобы разобраться в себе. Она медленно перечислила пункты меню, предложенные ей, как она знала, самой жизнью. Что ждало ее впереди? Светские мероприятия? Встречи с людьми, самым отчаянным образом пытавшимися поддерживать видимость того, что они что-то делают и что с ними что-то происходит, в то время как на самом деле они ничего не делали и с ними вообще ничего не происходило, кроме неумолимого течения времени? Зрелища, концерты и театры, спорт и обычная светская суета не привлекали ее. Книги… какое-нибудь любительское искусство? Живопись? Скульптура? Будь она не одинока — что-то из этого, возможно, доставило бы ей «удовольствие». Но теперь она ясно и остро осознавала, что у нее нет друзей. Без интимной сопричастности, придававшей жизни смысл, череда шоу и светских раутов представала во всей своей плоской, убыточной незначительности.

Она не могла погрузиться в то, что ей предлагали, не могла «всерьез заняться» такой вот эрзац-деятельностью. Было ли ее неумение следствием недостатка воли, или недостаток воли следовал из неумения? Вопрос, как ей казалось, открытый.

— Странно, — сказала она. — Я-то не дура. Но я ни капельки не искусна ни в одной из этих вещей. И не хочу этим заниматься.

Игры, в том числе азартные; мелкие предприятия, зрелища, пьесы, книги, картины, скульптура, благотворительность и добрые дела…

Брунгильда не могла представить себя заполняющей пустоту, ждущую впереди, чем-либо из этого.

§ 5

— Все это как-то не по мне, — сказала она.

«А кто ты такая, — заговорил в ней обвиняющий голос, — чтобы отказываться жить той жизнью, какую бесчисленные женщины ведут с разумным довольством? Вся жизнь — компромисс».

— Я это уже слышала. Мне плевать, достаточно ли я хороша для чего-либо. Важно то, что ни одна из этих вещей не вполне хороша для меня. Я устроена так, что они мне не подходят. Они меня не удовлетворяют. Возможно, в конце концов мне придется пойти на компромисс, но пусть Всемогущий проклянет и уничтожит меня навеки, если я хоть на йоту уступлю в своих сокровенных мыслях (это у меня от отца, если что).

Она много лет помнила странный срыв отца — и теперь, казалось, вдруг впервые его поняла. Это случилось, когда ей было восемнадцать, незадолго до внезапной смерти родителя. Старик сидел с ней за ужином в воскресенье вечером, задумавшись по своему обыкновению, и, по-видимому, так же не замечал ее, как не замечал стекла, серебра и цветов на столе. Вдруг он ошеломил ее вопросом, заставившим усомниться