Брунгильда, или Образ без прикрас - Герберт Уэллс
В исследовании Роберта Блума «Анатомия эготизма: Прочтение последних романов Герберта Уэллса» (1977) и в его же эссе о «Брунгильде» в сборнике «Критические очерки о Герберте Уэллсе» (под редакцией Джона Хантингтона) роман анализируется именно в контексте позднего творчества Уэллса, где тема эгоцентризма и самообмана героев переплетается с вопросом о подлинности чувств и социальных ролей. Блум подчеркивает, что «не видит в книге положительных персонажей»[6]; Дворкиц — неискренний невротик, зависимый от чужого мнения, Клят — в глубине души, скорее всего, мизантроп и социопат; рассуждения Брунгильды о собственной честности, по мнению Блума, лицемерны, так как в итоге она оказывается вполне способной на измену; ну а часть жизненных проблем Пестрикса берет начало в его типично шовинистской половой распущенности и легкомысленном отношении к противоположному полу («Олдос Хаксли вам все это описал»), и дар Брунгильды он, скорее всего, воспринимает как должное. Здесь Уэллс как будто бы вновь утверждает некий биологический (что и говорить, отталкивающий по сути) стандарт человека — в данном случае мужчины, — к коему принадлежит Пестрикс, но не Дворкиц. Не из такой ли вот «биологической» импотенции Дворкица проистекает импотенция творческая — ведь, не будь всей этой драмы с «фасадами» и репутациями, Пестрикс был бы успешнее еще и как писатель? Блум предполагает, что истинный смысл романа, возможно, именно в насмешке над тем, насколько неестественным (абиологическим) становится общество, когда в ход идут когнитивные инструменты, первобытным людям попросту недоступные. Но чем тогда считать достигнутое положение — триумфом разума над социальным дарвинизмом или извращением традиционных констант? Прямого ответа у Уэллса тоже нет. Хотя, если оглядываться на его роман «Утопия-модерн» (A Modern Utopia, 1905), то, конечно, Уэллс — закоренелый разумист; искренняя тяга иных его современников к примитивности и «родовым корням» его почти пугает.
Противостояние «фасада» и реальности — вынесенная во второе название и, пожалуй, ключевая метафора романа. Уэллс утверждает, что в современном мире публичный образ подменяет подлинную личность, и этот процесс необратим. Дворкиц, несмотря на всю свою показную искусственность, переживает по ходу сюжета небывалый взлет — сатирический намек Уэллса на то, что слава все чаще достается не за подлинные заслуги, а за умело созданную видимость.
Также Уэллс за сто лет до эпохи личных брендов и пиар-стратегий описывает работу имиджмейкера (причем беспринципного). Клят — один из самых ярких зловеще-комических персонажей в прозе Уэллса (показательно, что именно его образ рецензент русского журнала «Интернациональная литература» Исаак Семенович Звавич считает наиболее удачной находкой; в целом роман был признан им «слабее остальных двух (вышедших в один год с „Брунгильдой“ — Г. Ш.) книг Уэллса»[7]. Его монологи о «мозговых штурмах», «кампаниях» и «рекламе» звучат сегодня так же свежо, как в 1937 году. А история Пестрикса (человека, убившего свое прошлое и начавшего жизнь заново) — это экзистенциальный манифест. Можно ли списать долги, забыть прежних себя, кардинально перекроить биографию? Прошлое все равно находит своих виновных в будущем — в этой истории видна любопытная тень сегодняшнего дня. Пестрикс бежит от ошибок, которые в его время могли бы остаться незамеченными; сегодня же любой промах, любое неосторожное слово или поступок, совершенные в прошлом, способны мгновенно стать достоянием гласности и уничтожить публичную репутацию. Культура отмены, ставшая приметой нашего века, работает по тому же принципу, что и «фасад» в романе Уэллса: чтобы разрушить личность, достаточно обратить внимание на ее изъяны — иногда реальные и предосудительные, иногда надуманные, но всегда поддающиеся гиперболизации в информационном пространстве. Уэллс, описывая механизмы создания славы (такие, как разухабистая кампания Клята по продвижению Дворкица), как будто предвидел и оборотную сторону этого процесса: публичный образ, однажды построенный, становится уязвимым для любого, кто захочет его дискредитировать. В этом смысле роман оказывается пророческим: он показывает, что репутация — это хрупкая конструкция, держащаяся на молчаливом согласии общества; как только согласие нарушается, фасад благополучно уничтожен.
* * *
При переводе остро встал вопрос адаптации говорящих имен, ведь почти все они служат в тексте романа средствами выражения авторской иронии, несут определенный смысл. Было решено русифицировать их в традиции перевода «Поправки-22»[8], сохранив внутреннюю форму: «Дворкиц» (от уже упомянутого palace — дворец; в русском звучании по созвучности добавляется еще и «творец», но скомканное, невротичное окончание «-киц», почти что «кич», как бы отмечает невысокий пошиб этого творца), «Пестрикс» (от bunter — пестрый, крикливый), Immanuil Cloote — «Иммануил Клят» по созвучию с «Кантом», «Храпринг Лицер» («храбрый рыцарь»: valliant — храбрый, cheval — конный рыцарь; кони нередко всхрапывают, поэтому «конность» персонажа в русском варианте перевода как бы слиплась с его храбростью). Буквализм был отвергнут намеренно, чтобы и в русском языке сохранилась заложенная автором мера странности, насмешки и аристократического гротеска — такая же, как и в оригинале.
* * *
И все-таки, почему стоит прочесть этот роман сегодня? Хотя бы для того, чтобы задуматься вот над чем: в обществе спектакля иногда сбросить маску необязательно значит мгновенно обрести себя; важный шаг, подчас с трудом поддающийся расценке по меркам актуальной морали и актуального для человека окружения, — впервые создать что-то настоящее, будь то ребенок, книга или новый, неудобный имидж; в конце концов — совершить просчет (что на диво перекликается с мыслью другого английского писателя, Дж. Г. Балларда: «В итоге, на заре Века Разума, лишь наши машины будут поступать адекватно — потому что в них смыслы заложены изначально. По сути, машине доступна и самая простая форма морали. Даже термостату, — если в помещении слишком жарко, он снизит температуру. Спутниковая система позиционирования определит ваше местоположение с точностью — она не станет вас обманывать сознательно. В наше время такая вот точность и сходит за мораль»[9]). В качестве своеобразной комедии просчетов, равно как и моральная драма, роман остается удивительно современным: он напоминает, что любая эпоха, включая нашу, имеет свои представления о том, что значит быть настоящим и искренним. Пусть этот несправедливо подзабывшийся образчик прозы станет маленьким событием для всех, кто любит английскую литературу