Как я стал анархистом. (Записки жандарма) - Эдмон Арокур

***

„Милосердие, человеколюбие, сострадание, прощение“... Слова, слова! как легко играть ими... Ими переполнены все четыре евангелия но... Спаситель ведь, насколько мне помнится, считается Богом, я же — только человек, не более. Есть вещи которые никогда не прощаются и нельзя их простить именно потому что чувствуешь и знаешь себя человеком. Если и будешь говорить на исповеди что „все прощено“ и „все забыто“, если и удастся самому поверить этому в короткие мгновенья когда произносишь „mea culpa, mea culpa“ или когда подходишь к святому причастию  — стоит только снова вернуться к жизни, окунуться с головою в ее волны и к черту все обещания данные Богу. Нет сил простить когда мысль возвратится к обиде будоражащей  кровь; нет клятвы которая сумела бы осилить, перекричать голос крови требующей мести.

Что касается клятв, на моей совести была лишь одна: отомстить за смерть двух милых, дорогих мне существ!

Страстное желание достигнут успешно намеченной цели и, постоянные думы о ней, не давали ни на мгновения возможности забыть кровавый ужас преступления.

Месть — на родине моей — блюдо которое не нужно подогревать и, которое всегда остается горячим; слишком много солнца, огня в наших жилах чтобы сердце способно было охладевать до агонии смерти, разумеется.

Даже теперь еще, когда месть уже совершена, у меня, переживающего в воспоминаниях отдельные моменты этого кошмарного прошлого — вся кровь бросается в голову и сердце начинает биться часто и громко, как рвущаяся на волю, посаженная в клетку дикая, вольная птица.

Я не известен вам, да и никому почти не известен... Что можете знать вы обо мне? Право немного... Что зовут меня Энрико Харгвина, что служил я агентом охранного корпуса в Барселоне откуда и был уволен после дела, возникшего вследствие подозрений в сношениях моих с анархистами, сношениях, несколько иного характера чем те которые могли бы существовать между нами по роду моей службы. Вот и все!

Года четыре тому назад под громкими, кричащими заглавиями „Жандарм-революционер“, «Агент охранного корпуса замешанный в заговоре анархистов» — вам может быть приходилось читать то что может считаться моей „историей“.

Имя мое печаталось громадными буквами и втечение некоторого, правда, довольно короткого, времени я был героем дня.

Может быть у вас даже осталось в памяти и продолжение этой истории. Вследствие отсутствия улик и доказательств я в конце концов был выпущен на свободу, само собою разумеется лишившись места и оставленный в сильнейшем подозрении.

Пожалуй, больше этого вам обо мне ничего не может быть известно...

Сегодня я могу, сегодня я уже в состоянии сказать всю правду; вы увидите как далека она от той которой были переполнены в то время газеты.

Я служил в охранной полиции — это так; я был уже чиновником особых поручений и на поприще этом мне предстояло даже отличное будущее. Непосредственное начальство мое склонно было видеть во мне выдающиеся качества и достоинства и всякий раз когда возникало сложное дело требовавшее при расследовании крайней осмотрительности, изобретательности и решимости — его поручали мне. Короче говоря я считался одним из лучших и способнейших „следопытов“.

Дон Алехо Салас, бывший тогда главным начальником тайной и охранной полиции, два раза вызывал меня к себе в Мадрид чтобы узнать мое мнение, вернее услышать совет и указание как поступить в том или ином запутанном случае. Честь эта, отличие, признаюсь, выпадает на долю не всякого агента. Я гордился этим, хотя и не нуждался в лести и похвалах чтобы ревностно относиться к своей службе. Я любил свое ремесло, любил страстно, инстинктивно, как охотничья собака любит охоту, как бы и явившись на свет лишь ради нее. Можно себе представить поэтому всеобщее изумление в тот прекрасный день когда, из моих речей и разговоров, начали обнаруживаться взгляды и убеждения, диаметрально противоположные тем которые свойственны доброму полицейскому и которых я в действительности не имел и не придерживался.

Случай, как видите, довольно редкий и замысловатый.

И сослуживцы мои, и начальство, и следователь ломали себе голову, силясь разрешить эту загадку и, признаюсь, мне доставляло отчасти удовольствие видеть их стукающихся лбами в потемках. Я от души бы даже смеялся тогда над их бесплодными попытками добраться до истины, если-бы я вообще был способен смеяться в то время.

Но разве идет на ум смех и разве можно смеяться, когда сердце болит и рвется на части...

Для того чтобы распутать этот гордиев узел, для того чтобы разобраться во всем этом и понять, нужно было бы прибегнуть просто к старому и почти всегда верному способу: искать женщину...

К счастью моему они об этом не подумали.

Она — была...

Я не буду рассказывать вам свой роман — «он не имеет прямого отношения к делу»; скажу вам лишь вкратце и, полагаю, что сказанное будет достаточно чтобы вам самим догадаться об остальном, что синьорита Кармен происходила из очень хорошей семьи социальное положение которой, само собою разумеется, было неизмеримо выше моего.

Ради меня она бросила ее и сошлась со мною; семья же, честолюбивая и жестокая, не простила „обиды“ ей, ни тогда, ни потом, когда у нее родился ребенок.

Хуанита и Кармен — были моею вселенною. Я не могу сказать что любил их больше всех и всего на свете уже потому что кроме них я не любил в жизни никого и ничего.

Я был так одинок до того, без родных, без друзей, что скромный очаг который удалось сложить мне для них и себя с такими трудами и такою любовью, этот таинственный и дорогой очаг, был одновременно и моею религиею, и моею родиною, и божеством, и людьми, и всем смыслом жизни и существования.

Счастливые, светлые дни, как быстро вы миновали!..

Я жил мечтая о том как удастся мне достигнуть наконец по службе такого положения, которое позволило бы мне обвенчаться с Кармен и, с гордо поднятою головой вернуть ее с дочерью в те ряды, которые ей пришлось покинуть ради меня. Пока что нам приходилось таить от всех свое счастье; род и характер службы моей обязывал меня к величайшей замкнутости и осторожности, — на неосвященное же законом и церковью „сожительство“ кого либо из своих подчиненных начальство наше всегда смотрело несколько косо. Во всяком случае мне, «чающему движения воды» пришлось бы долго и долго оставаться лишь в положении чающего, если