Как я стал анархистом. (Записки жандарма) - Эдмон Арокур
Испытанию нашему к тому же приходил скоро конец: еще три месяца ожидания и я должен был бы занять ответственное, самостоятельное место в провинции, место которое дало бы мне возможность выполнить то к чему я так страстно, и так долго стремился. Хуаните было в ту пору уже шесть лет.
И тогда то все, положительно все, вдруг сразу и невозвратно рушилось...
***
Вам конечно хорошо памятен этот ужасный день пережитый Барселоной когда тридцать четыре человека пали жертвою злодейского покушения, были убиты бомбой, брошенною анархистом при проезде короля.
Тридцать четыре — такова официально зарегистрованная цифра, ибо официальные таблицы считают жертвами лишь тех чьи бездыханные, исковерканные, истекающие кровью тела остаются на месте; на тех же чьи только сердца от горя и страдания сочатся и истекают кровью, на тех не обращают внимания и жертвами их не считают. Все те что рыдают, все те что в безысходном отчаянии и горе бредут как тени за гробами с дорогими останками, все эти разбитые но не добитые жизни — все это повидимому малые величины, которые не заслуживают чести попасть в список жертв.
Тридцать четыре!
Ибо вы помните верно что несколько трупов не только не были вытребованы родными, но и не могли быть даже никем признаны и удостоверены; в числе таковых был труп маленькой, с вырванными внутренностями, девочки, крепко вцепившейся в юбку женщины с оторванною головой.
Нет, нет! вас я никогда не забуду!
Вечно вы перед моими глазами так как видел я вас тогда, рядом, в крови, одна около другой, бесконечно жалкие и великие в грозном ужасе смерти.
Уродливая, алая требуха павшей лошади обвилась ожерельем вокруг шеи и спадала на плечи моего бедного ребенка.
Малютка желала видеть проезд роскошных колясок, короля и его блестящую свиту, всю «кавалькаду» как мило лепетала она, и я, слышите ли, я я сам привел их сюда и поставил в первые ряды, в лучшее место, где королевский поезд по случаю поворота улицы должен был несколько замедлиться.
Я сам, я сам!
Боже, как глуп, как недальновиден и непредусмотрителен становится человек в период когда он любит!
С поста занимаемого мною я мог наблюдать и следить за ними таким образом, чтобы наблюдения мои не были бы замечены кем либо со стороны.
Хуанита весело била в ладоши, Кармен счастливо и любовно улыбалася ей и мне, я же издалека восхищался ими, лаская их обеих своими взглядами.
На пышных, черных как смоль, волосах Кармен красовалася шляпка с пером цвета майского неба и, светлое голубое перо это, часто помогало мне ориентироваться и сразу находить их обеих когда толпа, живая и шумная заслоняла их от меня на несколько мгновений.
Но вот прозвучала вдруг трель сигнального рожка и показалися лошади королевского поезда.
Хуанита подпрыгивала на месте, от восхищения всплескивая своими ручонками, Кармен же склоняся к ней, ласково удерживала ее порывы.
Таким именно было последнее видение, последняя картина запечатлевшаяся в моей памяти, оставшаяся в моих воспоминаниях о них как о живых...
Внезапный гул... страшный удар... облако дыма и... все вдруг исчезло...
Меня словно бросило вперед и я устремился туда, в этот ужас, в эту тьму, в эту смерть...
Сразу, я понял все!
Сознание мое словно озарилося внезапно вспышкою яркого света и малейшие искры надежды потускнели и рассеялись в нем.
Несмотря на это я все же продолжал бежать и бежал до тех пор пока не нашел наконец в дыму, в пыли, среди груды бесформенных и исковерканных тел, вещей и предметов, — мое светло голубое перо.
И когда я увидел их так, на окровавленной земле, одну рядом с другой, так близко и вместе с тем так далеко от меня — словно новая, вторая бомба разорвалась во мне и я умер, став мертвецом на целую жизнь.
Король в опасности, прямые мои обязанности, долг службы — как все это мало тревожило меня...
Безумие овладело мною...
Я бросился на них и зарычал как раненый смертельно зверь.
В страшной, сразу поднявшейся толчее пораженных ужасом людей — на меня конечно не обратили внимания.
Бежавший мимо префект однако заметил меня и, подумав что я подымаю раненных, крикнул мне резко: „не надо! к домам! оцепляйте дома“!
Этот призыв поставил меня на ноги: я вспомнил свой долг... Не долг службы конечно, о, нет! долг, звавший меня отомстить за смерть дорогих мне существ, долг звавший меня броситься на поиски убившего их злодея, долг звавший меня доставить его им, только им одним, и убить его в кровавом жертвоприношении им, только им! Долг мести и любви...
Тогда то.... Не знаю буду ли я хорошо понят вами... Есть, в жизни каждого почти, великие, роковые минуты и в эти то именно минуты познается действительный характер человека... Одни от удара падают духом и бессильно опускают руки, у других же напротив словно удваиваются силы и энергия: способности их и таланты достигают виртуозности гения. Когда одни видя уже все окончательно потерянным и погибшим бросают оружие, другие, когда действительно даже все уже повидимому погибло и разбито, одним мановением руки создают победу...
Я — принадлежу к числу последних...
Я не хвастаюсь и не горжусь этим, ибо это — именно своего рода безумие, мгновение озаряющее человека ясновидением... Человек на мгновенье становится сверхчеловеком.
Втечение минуты когда я подымался на ноги, быстрым взглядом брошенным вдоль бульвара я все увидел, все понял, все сообразил, все взвесил, все предусмотрел, все рассчитал, и когда я сказал себе „она брошена оттуда“ — я был убежден в верности сделанных мною выводов.
Трех этажный дом... Во втором — закрытые ставни... Помещение незанято.
Да, да, оттуда... я в этом уверен...
Истина никогда не походит на заблуждение. Она носит всегда в себе источник ослепляющего света, света которым никогда не обладают заблуждения если даже они и смахивают на истину... Это словно вспышка магния, молния среди глубокой ночи, внезапно распахнувшееся и тотчас же захлопнувшееся окно..
Возможность видеть при этой вспышке сверхчеловеческого сознания продолжается всего секунду, и в эту секунду нужно увидеть все.
И я увидел...
Да... Я мысленно видел его... одного... вероятно одного... видел даже роковой жест его: плавное движение руки бросающей бомбу...
Обезопасил ли он себе однако пути к отступлению? Успел ли он уже выйти, скрыться, исчезнуть оттуда?
Я — на расстоянии пятидесяти метров от него... Пробегаю их с такою быстротою будто на плечах моих вдруг сразу выросли крылья...
Минуты две, может быть даже