Бостонская ведьма - Андреа Каталано

– О, в самом деле? А разве не Иисусом сказано: «тот, кто без греха, пусть первый кинет камень»? Мы все грешны, мистер Эндекотт, разве не так? Лишь Господь наш и Спаситель безгрешен.

– Ты еще смеешь цитировать мне Писание? Кто ты такая? – скрипучий голос старика был полон ярости.

Томас уже собирался вмешаться и извиниться за жену, просто чтобы прекратить эту сцену и не ссориться со старым губернатором. Но не успел он сдвинуться с места, как Мэгги ответила сама:

– Я – Маргарет, хозяйка дома Джонс, сэр, – гордо представилась она.

– А, та самая ведунья.

У Томаса перехватило дыхание. «Ведунья» в этой части света считалась оскорблением.

– Повитуха и лекарка, вы хотели сказать, сэр, – укоризненно поправила старика Мэгги.

Дольше сдерживаться Томас не мог. Он вышел из толпы и подошел к столбам.

– Мистер Эндекотт, это моя жена и она не замышляет ничего дурного, – поспешно сообщил он. – Видите ли, сэр, она ждет ребенка и, как всякая мать, стала жалостливой и мягкосердечной и не в силах сдержаться при виде тех, кто нуждается в помощи, – детей, животных, даже вот таких негодяев…

Эндекотт смерил Томаса взглядом и медленно кивнул.

– Ах, вот оно что… – затем он махнул тростью в сторону Мэгги и осужденного: – Больше так не делайте, матушка Джонс. Знайте свое место. Направьте свое сострадание на тех, кто достоин его больше, чем этот греховодник. А вы, дядюшка Джонс, держите свою супругу в узде. Если подобное будет повторяться, она пойдет под суд.

– Благодарю вас, сэр, – Томас приподнял шляпу, взглядом умоляя Мэгги придержать язык. Эндекотт поковылял в молельный дом, и толпа постепенно рассосалась, возвращаясь к своим делам.

– Матушка Джонс, прошу вас, не беспокойтесь обо мне больше, – проговорил молодой человек, неловко изгибая шею, чтобы получше разглядеть стоящую рядом Мэгги. – Мне не хочется, чтобы такую добрую женщину наказали из-за меня. А вы, дядюшка Джонс, счастливый человек – вам в жены достался настоящий ангел!

– Спасибо тебе на добром слове, – откликнулся Томас. Ему тоже стало жаль бедолагу. – Да смилостивится над тобой Господь. В неприятную ситуацию ты угодил.

– Я сам в этом виноват, – пробормотал осужденный.

Мэгги наклонилась к самому его уху и прошептала:

– Постарайся не пить так много вечером в субботу – потому что суббота, как ты знаешь, неизбежно переходит в воскресенье.

– В самом деле, – несмотря на свое положение, парень нашел в себе силы рассмеяться. – Храни вас Господь, матушка Джонс.

– Идем, жена, – позвал Томас, увлекая ее прочь от столбов. – Тебе что-нибудь нужно еще с прилавка Хокинсов? И, пожалуйста, будь поосторожнее, – прошептал он, наклоняясь ближе к Мэгги. Его собственное сердце по-прежнему тревожно билось после недавней перепалки с Эндекоттом.

– Этот Эндекотт – сам тот еще лицемер, – буркнула та. – Хоть наизнанку его выверни, ни одной капельки добра не сыщешь. Взял и выгнал в никуда беременную женщину…

Мэгги имела в виду несчастную Энн Хатчинсон[7]. Хотя Джонсы приехали в Бостон после ее изгнания, наслушались о ней достаточно. Ревностная христианка, не стеснявшаяся высказывать свое мнение, повитуха Хатчинсон была объявлена угрозой порядку вещей, царившему в Массачусетском заливе.

Власть имущие мужчины не могли допустить, чтобы женщина высказывалась прямо и тем самым завоевывала симпатии окружающих. Так что Энн была обвинена в богохульстве и изгнана из города в дикую глушь. Томасу думалось, что столь суровое наказание красноречивее всего иллюстрировало, как зыбка власть означенных мужчин над этим маленьким «градом-на-холме», раз они так боятся слов одной-единственной женщины.

– Мэгги, успокойся. Твой гнев не пойдет на пользу нашему малышу.

– Ты прав, Томас, – вздохнула та. – Хотела бы я быть такой же рассудительной, как ты.

– Ну, тут ничего не поделаешь, – рассмеялся муж. – Ты у нас Овен, управляемый Марсом.

– О да, как бы мне стать нежными Весами, управляемыми Венерой… – Мэгги тоже засмеялась и протянула монетку мальчишке, стоявшему за прилавком. Тот передал Томасу мешки с кукурузной и пшеничной мукой.

После этого Джонсы отправились к северному выходу с рыночной площади, а оттуда – домой.

Проходя мимо дома Стрэттонов, Мэгги, как всегда, остановилась, чтобы поздороваться с их мохнатой пастушьей собакой. Она обожала всех животных без исключения, и ей непременно требовалось пообщаться с каждым четвероногим или пернатым созданием, будто тот был ее старым приятелем или радостным ребенком.

– Ну кто тут самый замечательный мальчик на свете, а? Ну конечно же, ты! – приговаривала она, ероша густой мех на собачьем загривке. Пес радостно приплясывал, пытаясь перебраться через изгородь, разделявшую их с Мэгги, а затем подпрыгнул и исхитрился облизнуть ей лицо. Та громко рассмеялась, но даже не подумала отстраниться.

Дверь дома открылась, и на крыльцо вышел хозяин, Сэмюэл Стрэттон. Оценив зрелище, он тоже расхохотался.

– Жердяй от твоей жены без ума, дядюшка Джонс, вот и ухлестывает! Если чего натворят – я за него не в ответе!

Шуточка вышла достаточно дерзкой, но рассмеялись все трое.

– Мы с моей женой Элис намеревались пригласить вас обоих на ужин. Приходите к нам недельки через две, а?

– С удовольствием, – Томас приподнял шляпу.

– Замечательно, просто замечательно! – воскликнул Стрэттон, и, помахав им рукой на прощание, снова скрылся в дверях.

– Видишь, не все местные жители так уж плохи, – выразительно заметил Томас, оборачиваясь к Мэгги.

– Мне бы очень хотелось завести здесь друзей, особенно теперь, когда у нас будет ребенок, – ответила та. Маргарет всегда отличалась общительностью, и в Лондоне у нее было полно друзей.

– Они обязательно у тебя появятся, непременно, – заверил Томас, с тоской вспоминая их лондонскую жизнь. А затем в памяти снова всплыла перебранка с Эндекоттом, и Томас изо всех сил постарался отогнать гнетущее чувство, не оставлявшее его с тех пор. Он знал по собственному опыту, что лучше думать, что чаша весов на твоей стороне – или, как иной раз говорили, стакан наполовину полон. Украдкой взглянув на жену, Томас заметил легкий румянец на ее щеках. Этот румянец появился вместе с началом беременности. И это тоже было очень славно.

15 сентября 1646 года

Сэмюэл Стрэттон был человеком щедрым и охотно подливал рому всякому, кто пришел угоститься. Когда он тянулся через стол, чтобы наполнить очередную опустевшую кружку, оловянные пуговицы жилетки с трудом, едва не отрываясь, удерживали его внушительный живот. В тот момент Томас понял, что хозяин ему нравится – в доме Стрэттона, за его столом, сиделось славно и непринужденно,