Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский
Вдруг они на минуту приостановились, выстрелили по нас, затем прошмыгнули среди густого орешника и разделились на две партии: одни поскакали через поляну к аулу, а другие — в чащу леса. Алек — это был он — летел как стрела, за ним несколько черкесов. Проскакав саженей десять по ровной дороге, он своротил влево в лес и помчался по самому краю глубокого обрывистого оврага, на дне которого, как черная открытая пасть, зияла пропасть; лавируя между кустарником, росшим по берегу оврага, он то скрывался из наших глаз, то опять выскакивал и прицеливался в нас. Оставалось до конца оврага несколько шагов, как вдруг мимо моего уха прожужжала нуля, но не задела меня. Я скомандовал:
— Вперед! Стреляй!
Раздалось несколько выстрелов врозь; густой серый дым на время заслонил от меня всех скачущих впереди, и в то же время я почувствовал, как подо мной дрогнула лошадь, затем споткнулась, сделала еще несколько шагов вперед и вместе со мной опрокинулась в овраг.
Все это произошло так быстро, одновременно с выстрелами и скачкой по обрывистому краю оврага, что хотя, падая в овраг, я громко крикнул, но мой крик не был услышан моими казаками; падая, я, как сквозь сон, слышал голос Кулакова, вероятно, скакавшего к нам на помощь. Затем я впал в беспамятство.
Не знаю, долго ли я так лежал, только, когда я очнулся, в лесу становилось уже темно. Вероятно, при падении я сорвался с седла и лежал в двух шагах от моей лошади; густой кустарник и широкий каменистый выступ помешали нам скатиться прямо в пропасть. Первое, что поразило мой взор, — это мой бедный Сокол: он лежал с вытянутыми ногами и откинутой назад головой, широкая белая грудь его была вся залита кровью, пуля угодила прямо в грудь и опрокинула его назад. Он тяжело дышал и хрипел, открытые во всю величину его умные глаза смотрели на меня так жалко, что как будто он просил моей помощи, но что мог я сделать для моего старого друга, которого я сам, своими руками вспоил и вскормил, когда и сам находился в не менее жалком положении? Брюки на правой ноге, от самого верха до конца, были разорваны, и от колена кверху была глубокая рана, из которой лила кровь; чем она была сделана — шашкой ли черкеса? Но мне помнилось, что когда я гнался по лесу за ними, то схватки у нас не было; или углом острого, торчащего камня, около которого я лежал, хватился я — не знаю; но нога моя с каждой минутой распухала все больше и больше и представляла из себя какой-то обрубок толстого бревна. На плечах сюртук разорван, и плечо распухло; ни плечом, ни ногой невозможно было шевельнуть. Но быть в двух шагах от моего Сокола, видеть его умирающим и не приласкать в последний раз казалось мне преступлением. Собрав последние мои силы, подавив стон, готовый вырваться из груди, я тихо, стараясь не шевельнуть ни ногой, ни плечом, подполз к моему Соколу и тут только, в первый раз в жизни, убедился, что лошадь плачет. Едва я положил руку на его морду и ласково окликнул его, как он тихо заржал и из его глаз выкатились слезы. Могли ли быть слова красноречивее этих слез? Я припал к его голове и, признаюсь, не мог выдержать — заплакал. Мне даже казалось, что в тот момент он счастливее меня: он умирал, страдания его прекращались, тогда как мои только начинались; я оставался один среди этой дикой природы, среди диких зверей и не менее диких людей; кругом густой, высокий лес, горы, а внизу, как раскрытая пасть, сверкала пропасть.
Ночь быстро приближалась. Давно затихли крики и гиканье черкесов; в лесу поднялся другой шум и крик — говор обитателей леса. Запели птицы, закричал шакал — его крик похож на плач ребенка. Издали послышался крик ночной птицы, похожий на хохот человека, над самой моей головой захрустели ветки, с дерева вспорхнули задремавшие было птицы и с криком перелетели на другое. Как испуганная, выбежала из-за кустов белая лань, в расстоянии трех шагов от меня остановилась, высоко подняла свою красивую голову, повела ею кругом и затем легкими прыжками пробежала мимо меня и скрылась между кустами.
На время как будто все смолкло; лишь изредка глухим раскатом проносился все тот же человеческий хохот ночной птицы; я лежал с открытыми глазами и боялся шевельнуться. Я начинал чувствовать слабость и легкую лихорадку; мысли, самые тяжелые, самые безотрадные, приходили мне в голову; я мысленно прощался с моей дорогой семьей, посылая им мое благословение. Вдруг мысли мои были прерваны и внимание мое привлек огненный глаз, который время от времени появлялся среди общего мрака, медленно и с каждым разом подвигался ближе ко мне. В то же время треск сухих ветвей раздавался все явственнее. Мне казалось, что это какое-то чудовище с громадной головой и одним глазом, которое одним взмахом своей лапы покончит со мной. Мне уже представляется над самой моей головой страшный зверь. Я как будто начинал чувствовать уже его тяжелое, горячее дыхание. Закрыв глаза, я стал молиться, приготовляясь к смерти, и в то же время тихо обшаривал вокруг себя в надежде найти хоть одно из моих оружий, но ни одного около меня не было: вероятно, при падении они все разлетелись в разные стороны. Оставалось одно — отдаться без малейшей борьбы приближавшемуся зверю.
Через минуту я почувствовал сквозь опущенные веки свет, затем горячее дыхание на моем лице. Грубый голос, проговоривший над моим лицом какое-то слово по-черкесски, дал мне понять, с кем я имею дело. Я полуоткрыл глаза и увидел свирепое лицо черкеса с фонарем в руке. Я думал, что, обобрав меня всего и видя меня раненым, он бросит меня тут, я пролежу два