Кавказ. Выпуск XIII. В плену у горцев - Иван Загорский

Но я немного уклонился от настоящего своего рассказа. Когда отпустили Амаза, недели через три после этого приехали за остальными пленными, не приезжали за одной только девочкой. Наши казаки рассказывали, будто ее взяли около умирающего старика, которого она, плача, называла отцом. Когда девочку спрашивали, есть ли у нее родня, она мотала головой, плакала и говорила:

— Всех убили.

Тогда было решено, что если у девочки никого нет родных, отправить ее в аул. В какой? К кому? Комендант не хотел: она могла бы попасть в кабалу к какому-нибудь черкесу, где погибла бы; девочка же, по всему было видно, была из богатой семьи. Было решено ждать еще полгода, и если в это время не приедут за нею, то окрестить. Между тем девочка совсем выздоровела, красавица была необыкновенная. Стала немного привыкать, не пряталась по углам, как это было на первых порах. К тому же все в крепости полковые барыни баловали и ласкали ее, уверенные, что она с собой принесла в крепость счастье; кругом все было тихо, спокойно, так что мы не на шутку стали толстеть и совсем обленились. Наконец пришел назначенный срок, девочку никто не спрашивал; тогда комендант с Прасковьей Ивановной, а графиня, жена коменданта, с плац-майором взяли да и окрестили девочку; при крещении назвали ее Уляшей.

Крестины справили веселые, гостей у Прасковьи Ивановны было много; Уляше подарили много денег и разных безделушек для ее нарядов.

И прошло с крестин месяца два; жизнь наша, спокойная, веселая, ничем не нарушалась. Карты, попойки, гулянья — вот и все; ученья и караулы представлялись развлечениями. Но вдруг в крепость приехал черкес — бравый молодец, красавец собой, лет тридцати, и оказался он братом Уляши: будто был он далеко в горах, но, когда вернулся домой, узнал, что отец и брат младший убиты, а маленькая сестренка в плену. Говорил, что он богат; давал за сестру большой выкуп чем угодно: деньгами, лошадьми, баранами, медом, лишь бы ему ее отдали назад — она одна осталась у него. Но когда комендант объявил ему, что сестра его крещена, то, нам казалось, не отделяй коменданта от него решетка, он бросился бы на него и задушил в одно мгновение. Минут пять, как раненый олень, он бегал по дворику, обшаривая себя кругом, вероятно, искал кинжал, который, при самом тщательном осмотре, когда их впускают в крепость, они иногда искусно прячут в свои широкие рукава или шаровары и потом употребляют в дело; но на этот раз кинжала не оказалось. Он остановился около решетки, потряс ее обеими руками; лицо его было красно, глаза метали искры. Хриплым, задыхающимся голосом он прокричал коменданту:

— Помни это! Алек сумеет отомстить за дивчину!

Не успел комендант опомниться и крикнуть казакам, чтобы схватили дерзкого, как черкес был уже за крепостными воротами, вскочил на своего белого скакуна да и был таков.

Выбежали мы все за крепостные ворота, глядим, а он скачет себе через поля к лесу. Комендант в злобе закричал часовым:

— Стреляй, стреляй в него!

Несколько часовых прицепились, выстрелили: пули не попали, черкес спокойно ускакал в лес и скоро совсем скрылся с глаз.

Рассерженные, вернулись домой комендант и плац-майор. Сейчас по крепости разнеслась весть, кто был; и пошли толки. Все знали, какой мстительный народ черкесы, а тут еще он пригрозил — значит, быть беде. Отдать же Уляшу ему — значит, прямо на явную смерть. Если уже она окрещена, то возврат в аул невозможен, ее могут взять лишь для того, чтобы среди аула изранить, а потом изрубить на куски. Каждый — старый и малый — имел тогда право нанести ей побои или убить своими руками.

Первая заахала Прасковья Ивановна, перепуганная угрозами черкеса; за ней и все наши женщины, так что нагнали на нас какой-то туман. Уляше не та стала жизнь, что была прежде, ее как будто все боялись. Прошло так дней пять после посещения нас братом Уляши, как однажды утром доносят коменданту, что в ночь сто черкесов напали на Чудновскую станицу, произвели там большие беспорядки, угнали несколько голов скота, и жители едва могли прогнать их.

Прошло еще три дня, коменданту опять доносят, что перебили весь обоз, посланный в лес за травой; да с этого времени и пошла потеха: не проходило трех дней, чтобы не случилось где-нибудь нападения черкесов: то на станицу какую нападут, всю разграбят, гумна сожгут, стариков побьют, а молодых заберут в плен; то скот весь с поля угонят; то нападут на какую-нибудь крепостцу.

Несколько офицеров и нижних чинов успели уже поплатиться — кто рукой, кто ногой или царапиной; да и мы не оставили без заметок черкесов. На бедную девочку, как на бедного Макара, посыпались со всех сторон шишки, как на единственную виновницу этих несчастий. Не будь ее, не окрести ее, все бы было покойно и тихо; нужно же было случиться такому несчастью, что немного не подождали и окрестили.

И тянулось так лет пять. Комендант терял всякое терпение и наконец решил снарядить большую экспедицию для усмирения бунтовщиков и захватить в плен Алека как главного зачинщика, потому что во всех нападениях наши казаки видели его всегда впереди всех.

Был июль, день был очаровательный. Жена моя в этот день составляла контраст с природой. Надо вам сказать, что за последнее время, то есть с тех пор, как пошли частые экспедиции, наши жены сделались большими суеверками, стали верить в разные приметы, предчувствия и сны. В этот день жена моя видела необыкновенный, по ее словам, сон и даже раза два принималась его толковать в дурную сторону. Сон был следующий: шаль, которую я подарил ей в день нашей свадьбы и которой она очень дорожила, было ей приказано выкинуть за окно, ослушаться этого приказания она не посмела — выкинула. И едва она выкинула ее за окно, как налетела целая стая птиц и стала эту шаль рвать, и, наконец, одна из птиц подхватила и унесла ее из глаз; сколько жена ни плакала, как ни кричала, выбежав на улицу, все было напрасно — шаль пропала. И спустя долгое время жена вдруг находит свою шаль на диване у себя, но всю в клочки порванную. Она начинает ее чинить; и хотя она и починила, но шаль не годилась уже к употреблению. Жена мне рассказывала свои опасения по поводу виденного ею сна, а я смеялся, выдумывая противоположное ей, и вообще старался ее успокоить, но это мне не удавалось.